Отец Александр, расскажите, пожалуйста, о своей семье.
- Моя семья – это семья российских немцев. Мои родители появились на свет уже в ссылке, в Казахстане, в городе Караганде. Однако их предки жили в Поволжье и Одесской области. Все мои предки – традиционные католики. В нашем роду были и католические священники. Последнего в их череде, брата моей прабабушки отца Петера расстреляли в Карелии в 1937 г. В нашей семье было шестеро детей, но двое братьев рано умерли. В живых остались три брата и одна сестра. Среди них я – старший, хотя и родился всего на 10 минут раньше своего брата-близнеца. Главное, что я всегда себя чувствовал старшим.

Получили ли Вы религиозное воспитание?
- Безусловно. Я был крещен спустя неделю после рождения. С того момента, как себя помню, помню и молитву: и дома, и в храме (он тогда уже был построен). Родители ходили в храм регулярно и брали с собой детей. В 8 лет я принял свое Первое Причастие, а уже спустя день был министрантом, прислуживал у алтаря. В нашем приходе существовала хорошо разработанная программа работы с министрантами. Настоятель регулярно собирал нас, рассказывал нам о Боге, о Библии, о церковной Литургии… Можно сказать, что у меня была очень насыщенная религиозная жизнь.

Стать министрантом – это было Ваше желание или желание Ваших родителей?
- Конечно, моё! Для нас, детей, быть министрантом считалось престижным. Может быть, был в этом и небольшой момент тщеславия: вот, ты выходишь к алтарю, что-то делаешь, и все на тебя смотрят!.. В Караганде министрантов было очень много, среди них даже была иерархия – главным образом возрастная. Мы постоянно ходили в церковь, и я, как и все другие малыши, ждал и не мог дождаться того момента, когда и я смогу делать то, что делают старшие по возрасту дети, которых уже допустили прислуживать на Мессе. Но и для родителей было чем-то само собой разумеющимся, что после Первого Причастия я и мой брат сразу стали министрантами.

Когда Вы покинули Караганду?
- В 1987 г. моя семья получила разрешение на выезд на историческую родину – в Германию. Мне было тогда 11 лет.

Какие самые яркие воспоминания остались у Вас от «карагандинского периода» Вашей жизни?
- Одно из самых ярких – смерть великого исповедника веры, епископа Александра Хиры. Он много лет жил в доме моего деда, и когда он умирал, то в этот дом приходили люди: молились, плакали, переживали. К сожалению, на сами похороны я не попал: меня оставили дома нянчить маленькую сестренку…
Конечно, незабываемое впечатление оставило Первое Причастие. В тот год свое Первое Причастие принимало очень много детей, и я помню, с каким нетерпением я ожидал Иисуса, Который придет ко мне в Евхаристии.

Были ли какие-то гонения на веру в то время?
- Времена уже были более либеральные и как ребенок я каких-то прямых гонений не ощущал. Больше того, по крайней мере дети тогда уже могли открыто говорить о своей вере. Помню, как в школе проводили письменный опрос на тему отношения к религии. И я написал всё искренне, так, как думал. Правда, мои родители, воспитанные в более суровые времена, пришли в ужас, когда я им об этом сказал. Однако никаких репрессий ни относительно меня, ни относительно их не последовало. Сказывалось и то, что я учился в школе, 80% учеников которой были немцами, а многие из них – католиками. Собственно, католичкой была даже директор школы, и мы знали об этом, хотя она и не исповедовала веру открыто. Впрочем, некоторую неприязнь со стороны официальных властных структур я всё же чувствовал, но нельзя сказать, чтобы меня это сильно угнетало.

А каковы были впечатления от жизни в Германии?
- Там я взрослел, впервые начал задумываться о смысле жизни. Разумеется, первое время поражал высокий уровень материального благосостояния. В Германии совершенно другая культура общения, которая имеет как позитивные, так и негативные стороны. С одной стороны – вежливость, которой в Советском Союзе нигде и не встретишь; с другой – гораздо меньше открытости, искренности в отношениях между людьми. Уровень образования там очень серьезный, так что мне нравилось ходить в школу. Но, с другой стороны, проблемы у молодежи там почти те же, что и здесь. Когда я видел своих сверстников, увлекающихся другим полом, дискотеками, выпивками, то спрашивал себя: а нужно ли тебе это? Так начинался поиск смысла жизни. Нужно было ответить себе самому на вопрос: кем ты хочешь стать? В 17-18 лет я был твердо уверен, что хочу завести семью.

Можно ли сравнивать религиозную жизнь в Караганде и в Германии?
- В Караганде мы все чувствовали себя одной семьей. Это было то сознание, которое вырабатывается в диаспоре, находящейся под давлением извне, претерпевающей гонения. Той сердечности в личных отношениях в Германии, разумеется, не было. Но в Баварии, где жила моя семья, чувствовалась вековая католическая традиция. Эта традиция буквально пронизывала всю повседневную жизнь. Ежевоскресное посещение церкви было частью этой традиции. В гимназии были уроки религии. Правда, проходили они по-разному. Сначала нашим преподавателем был священник-бенедиктинец. Многое из того, чему я у него научился, пригодилось мне много позднее, даже в семинарии. А преподаватели-миряне обычно сосредотачивались на этических проблемах, причем часто трактовали их вопреки учению Церкви. Тем не менее, вопросы, которые они поднимали, были по-своему важными.

Были ли Вы членом какого-то церковного движения или «малой общины»?
- Нет. Я не испытывал такой потребности, причем это даже отчасти меня самого удивляло. Религиозная жизнь, которая велась у нас в семье, была достаточно насыщенной и меня вполне удовлетворяла.

Мыслей о духовном призвании у Вас тогда еще не было?
- Серьезных мыслей не было. Иногда мелькала мысль, что, в числе прочего, я могу быть еще и священником. Я даже иногда представлял себя в роли священника. Но эти мысли меня, скорее, пугали, поскольку мне пришлось бы отказаться от многих «благ» высокоразвитой материалистической цивилизации, господствующей в Германии.

Поступив в университет, Вы решили изучать экономику…
- Я хотел зарабатывать много денег, мотивируя это необходимостью как следует заботиться о своей будущей семье. Однако чем дальше, тем больше, я разочаровывался в «обществе потребления». Больше всего меня отталкивало царящее в этом обществе презрение к духовным запросам человеческой личности. Кроме того, во время своей учебы в университете я побывал в России, и это сильно повлияло на мои жизненные планы.

Так что же привело Вас в Россию?
- Мое знакомство с епископом Иосифом Вертом. Он – мой дядя, но я не был с ним знаком, никогда с ним не общался. Просто знал, что есть у нас такой вот довольно близкий родственник, сибирский епископ. Познакомились мы с ним Германии, когда он прилетел на наше семейное торжество. Мы отмечали столетие свадьбы наших бабушки и дедушки, и тогда собрались вместе все их многочисленные потомки. Епископ Иосиф много рассказывал о Сибири и о жизни Церкви в Сибири. А у меня появилась мысль: не съездить ли туда ненадолго, на каникулах? Не внести ли свою малую лепту в помощь сибирским католикам?
Кроме того, у меня – свои личные отношения с Богом. И я был уверен, что Бог мне дал в жизни очень много, может даже слишком много… Я ощущал себя «любимчиком» у Бога, а потому чувствовал себя обязанным Ему, хотел чем-то отплатить за все незаслуженные благодеяния с Его стороны.
В конце концов, мы с братом-близнецом побывали в Новосибирске, и эта поездка радикально изменила наше мышление – как моё, так и его. Будучи в гостях у епископа, я оказался в среде священников, сестер-монахинь. И тогда я понял, что, живя такой жизнью, можно быть счастливым: ведь я видел счастье в глазах этих людей.

И тогда Вы осознали свое призвание?
- Да. Эти мысли стали конкретными, звучали всё настойчивее. По возвращении в Германию меня влекло в Церковь, но не просто в Церковь, а именно в сибирскую Церковь. Я даже свою дипломную работу связал с Католической Церковью в Сибири. Моя дипломная работа называлась «Становление некоммерческой организации на примере Апостольской Администратуры для католиков азиатской части России». Это более или менее отвечало моей специализации – «международные организации». А сразу после окончания университета я приехал в Новосибирск с намерением остаться в России навсегда.

Однако Вы не сразу поступили в духовную семинарию, а какое-то время работали в экономическом отделе Курии. Значит ли это, что Вы всё еще испытывали колебания относительно желания стать священником?
- У меня было очень сильное желание, которое постоянно росло. Но я хотел убедиться, что и Господь Бог тоже хочет видеть меня Своим священником. Я хотел убедиться, что это – именно Его призыв, а не мое субъективное желание. Я хотел помогать Церкви в Сибири, но это не обязательно было делать в сане священника. Можно было служить Церкви, работая по той специальности, которую я только что получил.

А священником в Германии Вы себя не видели?
- Нет. Если я думал о священстве, то исключительно о священстве в России. Мне казалось, что вся прежняя история моей жизни наилучшим образом приспосабливает меня для священнического служения в России. Я не забыл русский язык. Многое в культуре и ментальности русского народа является для меня чем-то родным и привычным. Кроме того, желание стать священником возгорелось у меня именно в Сибири. Я подумал, что это – знак от Бога, что мне нужно быть священником именно здесь, а не где-то в Германии.

Вы являетесь священником чуть больше 24-х часов (Ред: беседа состоялась 31 мая с.г.). Произошли ли какие-то изменения в Вашем самочувствии? Стало ли Таинство рукоположения неким рубежом, делящим жизнь на «до» и «после»?
- Не только Вы задаёте мне этот вопрос. Ко мне подходили люди, спрашивали, «спал, не спал», «волнуешься, не волнуешься». А я отвечал честно: «нет, не волнуюсь; спокойно сплю». Некоторые не понимали этого ответа. На самом деле я «приноравливался» к священству давно. В семинарии ты еще не священник, но уже живешь как священник: на это направлено твое воспитание, духовная жизнь. К рукоположению ты идешь долгие годы. И за эти годы я научился понимать себя, оценил свои позитивные и негативные стороны. Я знаю о своих недостатках, но знаю также, что они не помешали Богу сделать из меня священника. Я уверен, что мое священство – это воля Божия, а потому не очень сильно переживаю. Я давно готов к этому событию. Призвание переживается разными людьми по-разному. В моем случае оно пока развивается плавно, почти бескризисно.

Кто из людей больше всего повлиял на Ваше духовное становление?
- Конечно же, епископ Иосиф Верт, в ходе общения с которым у меня зародились и окрепли мысли о священстве. Еще было много прекрасных священников, с которыми я знаком. Трудно даже всех перечислить. Еще были святые, с которыми я знаком по книгам. Это, прежде всего, Тереза от Младенца Иисуса. Но еще сильнее вдохновляла меня мысль о моих предках, которые страдали за веру, которые погибали в лагерях. Эти люди молились о том, чтобы Бог послал им хотя бы одного священника. А я своим служением должен ответить на их молитвы. К сожалению, современное поколение не молится о том, чтобы Бог послал им священников, но на самом-то деле оно нуждается в них не меньше, а может даже и больше, чем наши набожные предки.

Недавно на Пастырской конференции для духовенства нашей епархии был предложен к обсуждению вопрос: «Радости и печали приходского священника». Как бы Вы на него ответили. В чем Вы усматриваете «шанс» для своего грядущего служения, а что кажется наиболее проблемным?
- Те проблемы, с которыми я больше всего имею дело на сегодняшний день, – бюрократического порядка. Как гражданин Германии я должен получать визу, улаживать другие формальности. Священник в России должен заниматься многими практическими вопросами, к разрешению которых в семинарии не готовят. Общение между священниками затруднено из-за больших расстояний, как в географическом, так и в ментальном плане. Не всегда ты понимаешь священника-иностранца, не всегда он понимает тебя. Но «плюсов», я думаю, больше. Это, прежде всего, – контакт с людьми. Здесь люди ожидают чего-то от священника, ищут общения с ним. А вот в Германии может порой показаться, что миряне общаются со своим священником чуть ли не из жалости, приходят пару раз в год на исповедь, чтобы сделать ему одолжение… Священники в России востребованы, и это приносит нам радость. Мы можем воочию наблюдать, как изменяется жизнь людей благодаря общению со священником.

А каким будет девиз Вашего грядущего священнического служения?
- Он обозначен на моей примициальной карточке: «Я назвал тебя по имени твоему: ты – Мой» (Ис 43,1). Ключевые слова в данном случае – «Ты – Мой». Я знаю, что Бог любит всех людей. Но меня давно, едва ли не с подросткового возраста, не покидает субъективное ощущение, что меня Он любит особым образом, что я – особым образом в Его руках. Это придает мне уверенность и спокойствие. Если вдуматься, то задачи, стоящие теперь передо мной, как священником, просто неподъемны для моих собственных сил. Я просто не могу себе представить, как решать те или иные вопросы. Поэтому я закрываю глаза и говорю себе: «Бог с тобой и поддерживает тебя, поэтому Он в нужный момент обязательно подскажет правильное решение».
Беседовал В. Дегтярев

Уважаемый о. Михаил! В России и в Преображенской епархии работает немало иностранных священников, приехавших, чтобы помочь возрождению Католической Церкви в России. Среди них – такие «ветераны», как о. Алексей Стричек и о. Иосиф Маха, окончившие «Руссикум» еще в 30-х или 50-х годах прошлого века. И священники «среднего поколения», как о. Майкл Десджардинс, приехавшие в нашу страну уже опытными пастырями, после многих лет работы в различных регионах земного шара. Вы же принадлежите к молодому поколению, и Ваше священническое служение началось не у Вас на родине, а у нас, в России, в далекой, с Вашей точки зрения, стране. Так каков же был Ваш путь к священству?

В какой-то момент я открыл для себя простую истину: христианство и в самом деле способно сделать жизнь лучше! А призвание к священству стало следствием этого открытия. Открытие пришло ко мне в студенческие годы, в ходе общения с моими итальянскими сверстниками, принадлежавшими к движению Communione et Liberazione («Причастие и освобождение»). Моя семья была религиозной, но в подростковом возрасте мое восприятие католичества было, скорее, эстетическим. Но в какой-то момент, посещая встречи Communione et Liberazione, я понял, что это – истина, тот «хлеб насущный», которым можно и нужно жить изо дня в день. Мои новые друзья выглядели куда более радостными, чем я, и я убедился, что это – следствие их принадлежности Христу. После моего обращения и моя собственная жизнь изменилась к лучшему, к лучшему изменилось качество моей работы. И тогда я сказал себе: «Разве плохо посвятить жизнь тому, чтобы и другие люди познали ту истину, которая открылась мне?»

А католическое воспитание в семье как-то повлияло на Ваш выбор?

Ситуация католичества в Голландии в последние 30-40 лет очень непростая. Но про себя я могу сказать, что получил очень хорошее, разумное католическое воспитание. И все же вера оставалась для меня скорее «традицией», нежели жизнью. Я поступил в университет, чтобы изучать юриспруденцию и филологию. И мое настоящее обращение ко Христу, как я уже сказал, произошло именно в студенческие годы.

Но почему в качестве места Вашего священнического служения Вы выбрали именно Россию?

Еще в школе я прочитал роман Ф. Достоевского «Преступление и наказание», и он произвел на меня очень сильное впечатление. В мои школьные годы – в начале 90-х годов прошлого века – на Западе вообще очень много говорили о России, в связи с падением коммунизма. И когда я поступил на филологический факультет университета, то выбрал в качестве иностранного языка русский язык. Чем больше я узнавал о русской культуре, тем больше восхищался ею.

Когда Вы поступили в семинарию, то уже знали, что будете служить в России?

Вовсе нет! Вообще-то, я был готов служить где угодно. Тот, кто решил отдать свою жизнь Богу и Церкви, должен идти туда, куда пошлет его Церковь. Но поначалу я думал о служении в Голландии. В моей родной стране, как я уже отмечал, ситуация Церкви тоже очень непростая и священников не хватает…

И каким же образом Вам пришла мысль о России?

Будучи воспитанником семинарии, я принадлежал движению Communione et Liberazione. Его родина – Италия, но сейчас оно действует более чем в 20-ти странах мира. Дома этого движения были открыты и в России. Уже после окончания первого курса семинарии я отправился на летние каникулы в Россию и провел там два месяца. Потом такие поездки стали регулярными. Особенно часто я навещал Новосибирск. Здесь мне очень нравилось, и я не стеснялся говорить об этом вслух. Наверное, об этом услышали и мои наставники и сделали соответствующие выводы.

Так Вы приехали сюда по желанию Ваших настоятелей?

Я приехал сюда по собственному желанию. Мой настоятель просто спросил, и то очень осторожно, хочу ли я служить в России. Я ответил утвердительно. И с этого момента началась моя целенаправленная подготовка для служения в этой стране. Принимая диаконское рукоположение, я уже знал, что именно с Россией будет связана моя священническая судьба.

Не секрет, что в России католики составляют меньшинство, причем довольно незначительное меньшинство, почти незаметное в общественной жизни. С другой стороны, перед Вами были перспективы служения в католической Голландии или католической Италии… Не посещает ли Вас временами чувство разочарования, например, от того, что здесь не так много верующих, с которыми Вы можете работать?

Конечно, нет! Совсем напротив, я считаю, что Россия – это очень интересное место работы для священника. А меньшинством католики очень скоро станут и на Западе. Впрочем, это уже и сейчас так. Я считаю, что это – нормальная ситуация Церкви в нашу эпоху. И не стоит этому ужасаться. Пусть будет меньшинство, но зато с сильной верой, с такой идеей, за которую не жалко отдать жизнь!

Движение Communione et Liberazione стремится приблизить людям Христа через культуру. Но традиционная культура России – «некатолическая»…
Зато она глубоко христианская! Католичество ничего не разрушает, оно строит, созидает на том естественном основании, которое находит в той или иной стране. А в России это очень прочное основание – основание тысячелетней христианской культуры.

Насколько я знаю, Вы изучили Восточный обряд, часто служите в Восточном обряде.

Может быть, Вы вообще хотите стать священником Восточного обряда?
Нет. Я священник латинского обряда и им останусь. Каждому должно оставаться на своем месте. Но я искренне восхищаюсь красотой и глубиной православного обряда, как, впрочем, и всей русской религиозной культурой. Я считаю ее в той же мере «своей», как и латинскую религиозную культуру, в которой вырос. Восточная и Западная церковные традиции – каждая в отдельности – имеют свой «гений». И я присоединяюсь к словам Папы Иоанна Павла II, сказавшего как-то, что Вселенская Церковь, чтобы жить полноценной жизнью, должна «дышать обоими легкими». Освоив Восточную литургию, я стал глубже понимать многие вещи в моем родном латинском обряде.

А каковы Ваши впечатления от общения с русскими людьми?

По моему мнению, менталитет россиян, скажем так, «проще», чем на Западе. Россияне в большей мере открыты, у них больше надежды. Европейцы на их фоне выглядят много знающими, и… очень усталыми. И к своей духовной жизни россияне относятся в целом более серьезно, чем европейцы. На Западе церковная традиция не прерывалась, всегда были католические школы, религиозное воспитание. Но христианство, если понимать под этим живую веру в Живого Бога, нужно всякий раз «завоевывать» заново. И вот к проповеди такой живой веры россияне, которым довелось испытать много страданий, которые и сейчас живут под гнетом многих проблем, куда более открыты, чем люди Запада, впавшие в духовную спячку. Я втайне надеюсь, что России еще предстоит сказать «свое слово» Европе…

Какие качества, по Вашему мнению, должны отличать священника? И есть ли специфика в призвании священника на Западе и в России? Может быть, «там» больше востребованы какие-то одни качества, а «здесь» – другие?

Священник прежде всего должен научиться быть человеком – человеком «с большой буквы», будь то в России или в Европе. Он должен любить жизнь, искать смысл жизни, искать правду… Христианин должен быть человеком радостным, ибо он нашел смысл и правду – Христа. Только такой человек может быть священником. Священник должен любить страну, в которой он служит. И это – тоже обязательное условие, что в Европе, что в России. Он должен смотреть по сторонам с «доброжелательным любопытством», стремясь лучше узнать людей, их проблемы, обстоятельства их жизни, чтобы искренне полюбить их. Он должен ценить свой прошлый опыт, но не бояться открыться опыту новому. И при этом всю жизнь познавать Христа. Христом нельзя просто «обладать», Его следует всякий раз «открывать заново». Про себя я могу утверждать, что находился в Италии (когда учился в семинарии), а теперь нахожусь в России для того, чтобы познавать Христа. Что же касается специфики служения в России… Нужно знать русский язык, а это для нас, иностранцев, не так-то легко.

Беседовал В. Дегтярев

Я родился в 1974 г. в обычной семье в деревне, в Алтайском крае. У меня было нормальное «советское» детство, без особых проблем. О вере я, как и большинство советских подростков, ничего не знал. Ничто вокруг мне об этом не напоминало. Впрочем, это не совсем так. Верующих людей в моем окружении не было, кроме… моей бабушки. Это был единственный человек, из тех, кого я знал, который молился, причем молился ежедневно, перед сном, и этот факт пробуждал во мне, тогда еще маленьком ребенке, некий интерес. Ведь никто другой так не делал, только она так делала! Хотя и ее нельзя было назвать церковным человеком по той простой причине, что никакой церкви в нашем селе не было.

Я неплохо учился в школе и, наверное, ничем не выделялся среди своих сверстников. Мировоззренческий кризис начался у меня в годы перестройки, когда советские идеалы, которые мы впитали в школьные годы, вдруг начали стремительно рушиться. Нас учили, что мы живем в замечательной стране, что нам несказанно повезло, и что те, кому не посчастливилось родиться в стране победившего социализма, нам отчаянно завидуют… И всё это оказалось неправдой! Представьте: ты внезапно понимаешь, что тебя обманывали, причем обманывали взрослые люди, те, кому ты доверял. Я переживал это как самую настоящую драму.

Между тем человеку в юном возрасте особенно нужны жизненные ценности, ориентиры. И я уже тогда решил, что это должны быть более прочные ценности, чем те, которые может доставить какая-то мирская, выдуманная людьми идеология. Если оказалась ложной та идеология, в которой нас воспитывали, то ложной может быть и любая другая. Я стремился найти что-то более надежное, то, что никогда не обманет.

Вот тогда-то я и стал впервые задумываться о вере, отдалился от обычной жизни сверстников, стал много читать… У меня не было явно выраженного момента обращения. Скорее, осознание Бога, того, что Он есть, приходило исподволь, постепенно…

Однажды ночью я слушал радио, и вот, диктор сообщает адрес священника в Саратове, по которому с ним можно связаться. Я тут же воспользовался этой возможностью. Правда, тот человек оказался вовсе не священником, однако он прислал мне посылку с религиозной литературой католического Брюссельского издательства «Жизнь с Богом» и дал другие адреса – настоящих священников и некоторых молодых людей, как и я интересующихся религией. По стечению обстоятельств, человек, с которым я вступил в переписку, оказался греко-католиком, как и те «новые знакомые», которых он мне рекомендовал. В числе первых я познакомился с молодым человеком моего возраста – Андреем Зверевым из Новосибирска (Ред.: ныне о. Андрей Зверев является настоятелем греко-католической общины г. Копейска Челябинской области). Он уже тогда был убежденным греко-католиком, в отличие от меня, чьи убеждения еще окончательно не сложились. У меня появились и первые сочувствующие в моей школе: два моих друга-одноклассника и библиотекарша.

Из воспоминаний той поры, наверное, самым ярким следует считать день, когда библиотекарша где-то достала и принесла Новый Завет. Никогда прежде я этой книги не видел, а тут смог подержать в руках и даже почитать! Очень большое влияние на меня оказали выступления о. Александра Меня по телевизору. Его тогда стали часто показывать. Слова человека, в котором легко угадывались образование, ум, красноречие, внушали большое доверие.

Впрочем, большинство своих планов я держал в тайне и от родителей, и от братьев, и от одноклассников. А планы были такие: стать священником или даже уйти в монастырь. Бог и Церковь всё в большей мере становились для меня той жизненной опорой, которую я так искал. Уже спустя два дня после получения аттестата я поехал в Новосибирск, где встретился с моим новым другом Андреем Зверевым. Вместе мы отправились в греко-католический приход г. Прокопьевска, окормляемый монахами-редемптористами, к о. Ярославу Сподару. Как я уже говорил, стойких убеждений у меня тогда еще не было, но, оказавшись в Прокопьевске, я понял, что «попал домой», почувствовал себя на своем месте. Постепенно пришла уверенность, что всё это – не случайно, что Бог указал мне «мою» Церковь, т.е. ту, в которой Он хочет меня видеть. Так бывает: вот сделал ты решительный шаг, покинув родительский дом, сразу погрузившись в незнакомую жизнь; и почти тут же находишь общину, в которой тебя принимают, «как своего», о которой, как кажется, ты только и мечтал, сам не сознавая этого.

Я тогда решил, что пойду в монастырь, к редемптористам, хотя не был еще даже крещеным. Меня окрестил спустя какое-то время о. Ярослав. А в августе 1991 г. мы уже вылетели во Львов, где находились руководящие структуры Ордена редемтористов. После годичного кандидатского стажа в Прокопьевске (то время мне запомнилось, как время интенсивной молитвы и церковных служб), я стал новицием-послушником в монастыре отцов-редемптористов в Западной Украине. Так сложилось, что тогда послушников из России было больше, чем украинцев. Правда, по разным причинам никто из тех послушников монахом не стал.

Вот и мы с Андреем Зверевым в конце концов решили избрать путь епархиальных священников. Время было очень трудное, недавно распался Советский Союз, и никакой помощи из дома мы получать не могли. В Украине у нас не было ни знакомых, ни родственников. Но к нам очень хорошо отнеслись в Ивано-Франковской греко-католической семинарии. Ее ректор епископ Иеремия Билык принял нас, назначил стипендию, предоставил место в общежитии… Шесть лет учебы в семинарии пролетели незаметно. У нас часто представляют западных украинцев, как агрессивных националистов, ненавидящих всё русское. Однако нам – русским воспитанникам семинарии – ни разу не пришлось с чем-то подобным сталкиваться. Да, уровень, скажем так, национального самосознания там существенно выше, чем тот, к которому мы привыкли. Но это отнюдь не мешало нам иметь многих друзей, с которыми мы до сих пор поддерживаем отношения.

В 1997 г. я вступил в брак, в мае следующего года был посвящен в диаконы, а в 11 октября 1998 г. епископ Софрон Мудрый возвел меня и Андрея Зверева в сан священника. Я стремился как можно скорее вернуться в родные места, уехал, сдав досрочно экзамены, а Владыка Иосиф Верт после некоторых раздумий назначил меня администратором прихода в Новокузнецке.

В этом городе никогда прежде не было «своего» католического священника, общину окормляли отцы из Прокопьевска. И ситуации в этих двух городах были очень похожи: в обоих были две католические общины – западная и восточная, а одни и те же священники служили и той, и другой. Такое служение я совершаю вот уже в течение одиннадцати лет. Никакой двойственности при этом не ощущаю. Напротив, «биритуализм» для меня – нечто совершенно естественное, обе литургические традиции гармонически соединились в моем духовном опыте и служении, так что мне теперь даже трудно сказать, какой из обрядов для меня «главный». Собственно, и мой первый опыт жизни во Христе был именно таким: в Прокопьевске две традиции гармонично переплетались, ежедневно служились и Месса, и Литургия византийского обряда. Именно в такой духовности я и воспитан и подсознательно всегда хотел в ней оставаться. В семинарии никаких контактов с латинским обрядом у меня, естественно, не было. Но вот с началом служения в Новокузнецке всё вернулось «на круги своя». И мою общину я могу назвать по-настоящему «экуменической»: одни посещают Святую Мессу, другие – Божественную Литургию, но, в сущности, мы – одна община, большие праздники, важные приходские события всегда отмечаем вместе. Отражается это и на внутреннем убранстве нашего храма: в нем представлена атрибутика обоих обрядов. «Внешних наблюдателей» и формальных католиков, которые нас посещают только изредка, это несколько смущает. «А это точно католическая церковь?» – такой вопрос мне приходится слышать довольно часто. Но я считаю, что мы и есть «самые правильные католики». Ведь слово «католический» указывает на вселенскость, всеохватность, широту…

С общиной Новокузнецка я познакомился еще прежде, чем стал ее настоятелем, приезжая из Ивано-Франковска на летнюю практику. Это была замечательная община. Очень большую роль в ней играли немецкие семьи: они сами собирали людей, проводили молитву… Эти семьи давным-давно выехали в Германию, но в городе их помнят до сих пор. В 90-х годах службы проходили в крайне убогих условиях, в стареньком домишке в частном секторе на краю города, но зато город переживал самый настоящий религиозный бум, было множество желавших принять Крещение. Но к началу моего священнического служения тот подъем, на гребне которого я и сам пришел в Церковь, в значительной мере угас. Настало время повседневной, неблагодарной, исполненной трудов и проблем работы. Но свой приход я очень люблю, мы все – одна, спаянная братскими узами семья.

Что касается самого запоминающегося события моего 10-летнего служения в Новокузнецке, то это было, конечно, строительство храма. Идея построить храм просто не могла не появиться. Духовная жизнь католика тесно связана с культом, а культ подразумевает соответствующее «святое место», «святое строение». Когда я приехал в Новокузнецк, в распоряжении общины был только ветхий молитвенный дом, купленный в конце 80-х годов сестрами-евхаристками из Литвы. И первой моей заботой стало обеспечение общине нормальных условий для молитвы. В конце концов, было решено строить церковь заново. Проблем поначалу было множество. Я даже не знал, как подступаться к решению этой задачи. Подготовка к строительству началась еще в 1999 г. Мы занялись проектными работами, оформлением земельного участка… По большому счету, эти работы до сих пор не завершены, еще остаются формальности, которые необходимо уладить. Но основную работу мы сделали, и свидетель этому – храмовый комплекс, который ныне возвышается на ул. Разведчиков. Этот храм освящен в честь великого святого, весьма почитаемого на христианском Востоке – св. Иоанна Златоуста. И построен он в восточном византийском стиле, но с неким элементом западной церковной архитектуры. Чего-то подобного нет ни в России, ни в Украине, ни у православных, ни у греко-католиков.

История появления храма именно в таком виде включает, по моему убеждению, и момент промысла Божия. Я познакомился с одним архитектором, очень хорошим, верующим человеком, православным. У него был эскиз православной часовни, но его проект не был принят. И тогда я предложил взять проект часовни «за основу» для строительства нашего храма. Что из этого может получиться, было тогда непонятно не только мне, но и самому архитектору. Непонятно это было и чиновникам. Мы им объясняли, что хотим построить католическую церковь, но выглядеть она будет, как православная… Этого не мог понять никто!

Мы с самого начала знали, что в нашем будущем храме будет совмещаться служение в двух обрядах. Правда, основа – это всё же обряд Восточный. Есть иконостас, есть стационарный престол за Царскими вратами, имеющий форму, принятую в византийской традиции. И освящен он был по всем канонам, принятым в Восточной Церкви. Но есть и переносной алтарь, который выносится перед Царскими вратами, и на котором служится латинская Месса. Из элементов «латинства» следует еще, наверное, упомянуть лавочки в храме. В общем, я уверен, этот оригинальный проект прекрасно воплощен – и внешне, и внутренне. Хотя многое сейчас я бы сделал по-другому… Но всего заранее невозможно предусмотреть, а пределов совершенству, как известно, не существует.

А рядом с храмом построен приходской дом, в котором есть всё необходимое: зал для общих собраний, офисное помещение, библиотека, две комнаты для гостей и квартира священника. Освящение храма и всего комплекса в 2007 г. стало для нас самым радостным событием, под впечатлением которого я, в некоторой степени, нахожусь до сих пор. Благодаря появлению храма, прихожан стало несколько больше, значительно возросло число крещений.

Но обольщаться и почивать на лаврах, конечно, не стоит. Ведь появление строения, пусть даже и «святого», не решает всех пастырских проблем. И человека невозможно по-настоящему обратить ко Христу материальными вещами. А потому никакие здания, никакие эстетические изыски не могут сами по себе повлиять на душу человека. Та вера, которую мы проповедуем, – это не способ удовлетворения наших нужд или форма проведения досуга. Это – самое важное на свете дело, от которого зависит судьба бессмертной души в вечности. Сегодня и я, и прихожане моего прихода (а они, наверное, в первую очередь), ощущают себя призванными как можно активнее свидетельствовать о Христе, как можно полнее проявить свою веру и свое присутствие в городе.

Ни в коем случае нельзя успокаиваться на достигнутом, необходимо всё выше и выше поднимать планку, раздвигать горизонты, выходить на новые рубежи… Следует постоянно держать в уме вопрос: а что еще я могу сделать? Каким еще образом могу свидетельствовать окружающему миру о Христе и сделать это свидетельство максимально эффективным? Правда, построенный храм – это тоже свидетельство миру, но он не сделает вместо нас нашей работы, не будет за нас проповедовать…

Каждый священник (а, говоря «каждый», я имею в виду прежде всего самого себя) должен сам определить: как я смогу стать «светильником, во тьме горящим» и пылать еще ярче? Для меня главнейшее – то, что я назвал бы «актуальной святостью» священника. Всё, что написано в документах Церкви, духовных наставлениях Святых Отцов, в Священном Писании, наконец, должно стать в жизни священника абсолютно реальным. А иначе возникнет ситуация, которую один ветхозаветный пророк определял так: «(вы) слова Мои бросаете за себя»: если учение Церкви не находит отклика в душе священника, то может ли оно найти отклик в душе прихожан?

А еще нам – католикам, членам Вселенской Церкви – следовало бы избавиться от некой узости во взглядах, привычках, методах проповеди… Это, кстати, весьма соответствовало бы ментальному типу русского человека. Ведь русский человек по душе широк, он – «стихийный католик»…

Необходимо чувствовать, что за нами – сила Божия. Ведь Иисус «учил со властью». Не менее важно строить общину так, чтобы она стала чем-то привлекательным для людей. Мы и сами до конца не сознаем, каким великим духовным богатством владеем. Но нужно еще уметь «подать», «преподнести» это богатство.

Оглядываясь на пройденный жизненный путь, я не перестаю благодарить Бога. Этот мой путь, начавшись в глухой алтайской деревне, пролегал через общину Прокопьевска, где я сразу почувствовал себя «дома», на далекую Украину, а оттуда снова привел меня в Сибирь. И я знаю, что нахожусь ровно в том месте, на которое Бог меня призвал – призвал, надо сказать, весьма удивительным образом! Постоянно ощущая в своей жизни «руку Божию», я очень надеюсь, что «благодать Его во мне не была тщетна» (1 Кор 15,10), и продолжаю об этом молиться.

Когда я слышу, что Церковь у нас возродилась в начале 90-х годов, у меня появляется желание крикнуть «Нет!», потому что я родился и вырос в очень даже живой Като­лической Церкви на территории СССР. Моих предков — поволжских и одесских немцев — выслали в Казахстан, где они в молитве и борьбе за выживание дали мне воз­можность родиться и получить веру. У нас в Караганде храм всегда был переполнен верующими всех поколений. И хотя за посещение церкви уже не сажали в тюрьмы, свидетельствовать о своей вере было невозможно без притеснений на работе и в школе. Эта христианская хра­брость сыграла очень важную роль в моём призвании.

Поскольку уже в самых ранних моих воспоминаниях встречаются церковь и священники, путь священства с детства представлялся мне как один из возможных. Когда мне было 11 лет, моя семья переехала в Германию. В этой богатой стране — где вера не преследовалась и храмы были везде открыты — мысли о священстве вна­чале пугали меня, потому что это значило бы отречься от всех моих тогдашних радостей материального мира. Но в естественном подростковом поиске смысла моей жизни я всё больше видел, что этот смысл — Бог. Хотя я жил в «настоящей католической» Баварии, я так и не встретился с конкретной возможностью осуществить своё служение Богу.

Такая возможность представилась, когда я в 2000 году приехал на каникулы в Сибирь. Здесь, в постсоветской России — для меня почти уже чужой стране — я впервые столкнулся с нуждой паствы, оставшейся без пастыря. Всё и все говорили мне о том, что этим людям очень нужны священники, которые помогали бы им найти смысл своей жизни в этих суровых обстоятельствах. Мысли о семье стали появляться всё реже; зато я всё больше убеждался, что моя жизнь должна быть тесно связана с Церковью. Я также понял, что священство связано не с моей собствен­ной нравственностью и святостью, но с зовом Господа.

Но как раз этого зова я долго не слышал. Я хотел его услышать, очень даже хотел, но не чувствовал его. Я оканчивал Мюнхенский университет (экономический факультет) и мне показалось разумным не идти в семина­рию, но продолжить начатый путь в качестве сотрудника епископской курии. Работа в курии мне очень нравилась, я чувствовал, что действительно служу Богу и Церкви. Но мысли о священстве не уходили. Наоборот, желание стать священником только нарастало. Однако в моём сердце не был слышен голос зовущего Христа.

Я думаю, Господь дал мне услышать Его призыв в тот момент, когда я сделал целью своей жизни полное по­слушание воле Божьей, а не мои конкретные мечты о священстве. Это случилось во время Мессы — в четверг, когда Церковь молится о призваниях. Бог заговорил в моём сердце и сказал, что моё желание — это одновре­менно и Его воля. С этого момента моё сердце, наконец, успокоилось, и я увидел все те знаки в моей жизни, ко­торые говорили мне, что Бог действительно зовёт меня к Его алтарю. Оказывается их так много, этих знаков! И я постоянно их встречаю.

Было трудно сказать о своём решении родителям, кото­рые боялись отпускать сына в чужую и не очень католи­ческую страну; было трудно вновь решиться на долгие годы учёбы… Трудностей хватало. Но как можно под­ражать Христу без серьёзных трудностей на пути? Время в семинарии, несмотря на общие и личные соблазны, всё равно — благодатное время, которое надо пережить целостно. Мне помогает сознание того, что по этим же коридорам когда-то ходили молодые ребята, которые в страшные времена 20-х и 30-х годов отдали свои жизни за Христа и Церковь. Мне также помогают молитвы моих соотечественников, которые во время преследования Церкви молили Бога о священниках.

Как мне всегда говорила моя бабушка, путь священника для человека самый трудный из всех. Кажется, она права. Но я уверен, и на своём опыте убеждаюсь, что тот при­званный, который идёт по нему, — самый счастливый человек под небом.

- Я вырос в католической семье. Это были именно «практикующие» католики, мы всей семьей читали утренние и вечерние молитвы, ходили на Мессу. Моя деревня (800 жителей), хотя и расположена в протестантской земле Баден-Вюртембург, – чисто католическая. У нас и время-то отсчитывалось по церковному календарю, ритм литургического года определял ритм нашей повседневной жизни. О призвании к священству я задумывался с детства. Меня очень привлекала духовная жизнь. Я любил молиться вместе с мамой, посещать храм, ходить в паломничества. И сразу же по окончании гимназии, в 1981 г., я поступил в семинарию.

Я выбрал семинарию в городе Айхштедт, в Баварии, поскольку там, как мне казалось, был более высокий уровень преподавания богословия. Я учился в семинарии 6 лет, но из них один год провел близ Фатимы (Португалия). Вот тогда-то и было положено начало моей духовной связи с Россией. Я был членом группы «живого Розария», и у нас была обязанность молиться одну «тайну» ежедневно за обращение России. Разве это не знак моего «российского призвания»?

- Однако Вы не приняли рукоположения сразу после окончания семинарии?

- Для этого были свои причины. Я не чувствовал себя готовым к служению священника, а потому, пройдя альтернативную службу в Мюнхене (я работал в госпитале «медбратом»), решил приобрести светскую специальность. В итоге, стал программистом.

- А когда Вы вновь обрели призвание?

- Как ни парадоксально, но этому способствовала антиклерикальная среда, в которой я очутился, работая по новой специальности. Когда на Церковь, духовенство, позицию Церкви по животрепещущим проблемам современности со всех сторон шли нападки, я ощущал себя обязанным защищать Церковь и ее учение. С другой стороны, мне было очень жаль моих коллег-атеистов. Их жизнь, в которой не было ничего, кроме денег и развлечений, казалась мне очень пустой, неинтересной. Сам я был тогда состоятельным человеком: у меня была хорошая квартира, новый автомобиль. Но самого главного не хватало…

Однако по-прежнему надо мной довлело сознание, которое когда-то помешало мне просить о рукоположении: «ты не способен к священству», «ты его не достоин». Всё поменялось после одного паломничества в святилище Девы Марии и встречи с одним человеком, профессором из Австрии, который оказывал помощь Челябинскому приходу. Вот тот человек и предложил мне поехать в Россию. Он рассказал мне о сибирском епископе Иосифе Верте, который остро нуждается в священниках.

- Вы сразу откликнулись на это предложение?

- Нет, не сразу. Какое-то время я продолжал работать программистом, но о служении в России задумывался очень серьезно. В 1999 г. меня пригласили на освящение нового храма в Челябинске.

- Каковы были Ваши первые российские впечатления?

- Всё было очень загадочно и непонятно. Я и русским языком тогда еще почти не владел. Но тогда, после торжественной литургии в Челябинске, я впервые встретился с Владыкой Иосифом Вертом и описал ему свою ситуацию. «А ты можешь представить себя священником, трудящимся в России всю свою оставшуюся жизнь?» – спросил он меня. «Возможно…», – ответил я. Тогда Владыка Иосиф предложил мне приехать на более длительный срок, чтобы познакомиться поближе. Мы договорились, что я приеду на 4-5 недель, взяв на работе очередной отпуск.

- Каким образом созрело Ваше окончательное решение?

- Ныне, оглядываясь назад, на прожитые годы, я могу утверждать, что Бог исподволь, неторопливо, но настойчиво, вел меня к этому решению. Вот, например, такой случай. Еще до своей первой поездки в Россию я делал духовные упражнения в одном бенедиктинском монастыре. А там на полке стояла статуэтка «Сердце Иисуса» с отбитыми руками. Я попросил монахов отдать ее мне. Они тут же согласились. «Она только место занимает», – сказал один из них. И вот, я забрал статуэтку домой, отреставрировал ее. И вдруг говорю маме: «Я уверен, что эта фигурка окажется в России». Через несколько месяцев я поехал в Россию сам. Значит было что-то, вложенное в меня Богом, о чем я до поры до времени не догадывался.

Само же решение принималось постепенно. Просто открывались двери, одна за одной… Я провел четыре недели в курии в Новосибирске. Мы дважды встречались с Владыкой Иосифом в Германии, когда он приезжал туда по церковным делам. В итоге, пришли к такому соглашению: я беру на работе годичный отпуск за свой счет и приезжаю в Сибирь, чтобы провести этот год здесь, работая в Церкви. Тогда была зима 2000-го «юбилейного» года. Температура – 45 градусов, естественно, со знаком «минус». Весь год я провел на разных приходах Преображенской епархии, оказывая помощь их настоятелям. Моя деятельность была очень многообразной…

А когда год закончился, Владыка согласился принять меня в качестве кандидата в священники своей епархии. Я написал письмо в Германию, в котором заявил, что увольняюсь с работы.

- Когда состоялось Ваше рукоположение?

- 26 мая 2002 г. Это был день Святой Троицы. И одновременно – день памяти выдающегося священника, св. Филиппа Нери, который мне особенно близок.

- Вы не были священником в Германии, но, наверняка, знаете их служение. В чем его отличие от священнического служения в России? Конечно, призвание священника одно, но есть, наверное, какая-то местная специфика?

- Я убежден, что католический священник должен быть готов служить везде. И я вовсе не считаю себя священником «только для России». Однако суть вопроса мне понятна…

Для меня очень важно и дорого, что здесь я работаю с простыми людьми. Я езжу по деревням, я узнаю об их проблемах и сам становлюсь одним из них. И тогда в моем сердце пробуждается чистая, лучащаяся тихим светом радость.

Пусть это звучит отчасти дерзко, но мое служение бедным бабушкам по деревням представляется мне созвучным служению Матери Терезы. Ведь эти деревенские бабушки и есть «беднейшие среди бедных». Кто теперь заботится о деревне? Я чувствую себя духовно близким этим заброшенным, униженным людям.

И еще мне очень импонирует то обстоятельство, что в России можно говорить правду о Христе и Евангелии, представлять церковное учение таким, какое оно есть, грех называть грехом… В странах Западной Европы делать что-то подобное очень трудно. Авторитет Церкви там агрессивно отвергается, если он вступает в противоречие с установками современной культуры, формируемой либеральными СМИ.

- Можно ли сравнить «типичного немецкого» и «типичного российского» католика?

- Как я уже сказал, здесь я работаю, в основном, с простыми людьми. Средний социальный, материальный, образовательный уровень немецкой паствы выше. Но потребность в Спасении – одна и та же у всех людей. И сущность миссии священника не зависит от того, где он служит. Пастырское служение вдохновляется любовью ко Христу и Церкви. А его цель – приблизить людям Иисуса, привести их к Нему.

Итак, слово священнику Василию Заздравных:

Я пришел к Богу не потому, что кто-то меня учил вере или передал её мне в семье, а потому, что я искал. Я искал истину, и этот мой поиск начался, когда мне было 15 лет. Меня тогда можно было отнести к категории «трудных подростков». Моя мама была православной по Крещению, но «непрактикующей». Сам я тоже был крещен в Православии, но о нем, как и вообще о христианстве не знал практически ничего. Мы жили в маленьком городке нефтяников на севере Томской области. Ни одной православной церкви в этом городке не было. Вроде бы был баптистский молитвенный дом, но я ни разу не видел ни его, ни самих баптистов. В моем окружении вообще не было ни одного верующего христианина.

Я искал самостоятельно, но мои духовные поиски первоначально не шли в русле христианства. То, что я узнавал из книг, влекло меня скорее к восточным религиозно-философским течениям, нежели к христианству. С «живыми» верующими христианами я впервые столкнулся в 19 лет, когда приехал в Томск. Я пришел в католический храм, хотя у меня не было абсолютно никаких предпосылок прийти именно в этот храм. Оглядываясь назад, я могу выразить свое обращение в католичество одной фразой: «Бог меня привел…». Ведь о католичестве я знал до тех пор лишь из школьной программы, причем помнил я из этого только пару фраз: «крестовый поход», «Папа Римский», ну и всё пожалуй. А «живого» католика до этого я не встречал ни разу, даже «непрактикующего». В Томск я приехал для того, чтобы здесь работать и жить. И вдруг мне в голову приходит мысль: «Нужно найти католическую церковь…». Святой Дух вложил мне эту мысль.

Найти католическую церковь было не так уж трудно, поскольку она находилась в центре города. Я прекрасно помню тот день, когда впервые появился в католическом храме. Это была сентябрьская суббота 1995 г., середина дня. В церкви тогда были только два человека – сестра-монахиня и мирянка, помогавшая в приходе. Она продавала книги и немного рассказывала о Католической Церкви людям вроде меня, «случайно» заглянувшим в храм. Меня пригласили на воскресную Мессу. Слова «месса» я тогда не понимал, но, выйдя из храма, я почему-то был твердо уверен, что завтра сюда вернусь. Я не только пришел на воскресную Мессу. Я начал ходить в церковь практически ежедневно, каждый вечер, после работы.

Что же меня так привлекло? Я увидел по-настоящему «живую Церковь». То, что я видел здесь, разительно отличалось от того, что я раньше видел в мире. И люди были очень открытыми: они приветливо улыбались, дружески относились друг к другу, общались после богослужения. Будучи первый раз на Мессе, я ощутил, что вполне понимаю происходящее. Я вернулся домой под большим впечатлением от того, что мне довелось пережить там. Когда я пришел в общежитие, где временно жил у друзей, я понял, что хочу быть именно «там» – в Католической Церкви, а не «здесь» – среди окружения, где шла обычная студенческая жизнь, жизнь очень нехристианская.

О католических традициях, истории, вероучении я тогда не знал практически ничего, но у меня было твердое убеждение, что здесь я нашел Бога. Что же касается Томского католического прихода, то я считаю его своей «материнской общиной» и навсегда сохраню к нему теплые чувства. Люди, с которыми я познакомился в нем, не просто формально исповедовали, а действительно переживали свою веру, жили в соответствии со Словом Божиим. Их свидетельство веры было для меня основополагающим. Именно тогда, в те первые месяцы моего обращения, я осознал и собственное призвание: последовать за Христом, полностью посвятить себя Ему. Правда, это желание еще не ассоциировалось тогда со священством. Я присматривался к разным представителям посвященной жизни, которые посещали Томск, писал письма в разные монашеские общины. Это было время поиска. В то время, я работал на заводе и параллельно учился в вечерней школе, чтобы получить аттестат о среднем образовании. Но в течение этих первых лет моего обращения неизменным оставалось однажды принятое решение: жить только для Бога и для Церкви.

В это же время я на своем опыте узнал, что может сделать Бог в твоей личной жизни. Надо сказать, что я уехал из дома не очень-то хорошо. У меня была такая странная, бурная юность. Воспитывала меня одна мама. В подростковом возрасте ее опека начала меня тяготить. Я в 16 лет бросил школу, пошел работать и у меня появились «свои», заработанные деньги. С тех пор мама уже не могла на меня особо влиять: мне казалось, что я материально независим, а в случае «давления» с её стороны я угрожал уйти из дома или говорил что-нибудь в таком роде. Отношения с матерью, да и вообще с родными у меня были очень сложные. Но когда я обратился, уверовал, то Господь дал мне понять, что я должен многое в этой области исправить. Я написал маме подробное письмо, очень длинное, где просил у нее прощение «по всем пунктам». Позднее я с большой радостью я узнал, что моя мама стала ходить в православную церковь (как раз тогда ее наконец-то открыли в нашем маленьком городке). В настоящее время она – прихожанка Томского католического прихода.

Вспоминая свое детство и юность, я размышляю о тех детях и юношах, чей жизненный путь начинается так же, как когда-то начинался мой. Как же важно сеять среди них семена веры! Не всегда это находит немедленный отклик: нравы подростковой среды довольно жесткие, есть чувство стадности, и «белой вороной» быть никто не хочет. Но если мы верны тому, что говорим, если проповедуем то, чему на самом деле верим, то брошенные семена обязательно дадут всходы! Обычно лучше всего прорастает то, что было посеяно в детстве. В конце концов вчерашние подростки «нагуляются» в этом мире, поймут, что «всё проходит как цвет на траве», но есть истина, которая не проходит, есть Церковь, в которой тебя ждут и всегда с радостью примут, и в которой ты сможешь жить полной жизнью, «в свободе детей Божиих». И тогда они вернутся к Богу, вернутся в Церковь. Эта надежда дает силу нашему свидетельству сегодня, порождает уверенность, что проповедуемое нами слово в конечном итоге не останется без плода.

Что же касается моего призвания… Так оно было для меня несомненным! Но какое конкретно? Меня привлекала деятельность сестер Матери Терезы, приехавших в наш город, чтобы помогать «самым бедным среди бедных». Я и сам примерял на себя роль слуги больных и нуждающихся… Для меня это было как озарение. В то время я задумывался именно о монашеском пути. У меня казалось бы созрело решение стать францисканцем. Меня очень вдохновляла жизнь св. Франциска, такого простого и бедного. Его путь мне казался совершенным путем Евангелия. Однако орден попросил меня сначала поступить на два года в просеминарию Новосибирска, поскольку таково было желание нашего епископа. И лишь учась в просеминарии, а затем в высшей семинарии в Санкт-Петербурге, я смог убедиться, что Бог хочет видеть меня именно епархиальным священником.

Есть и еще одна сторона моей духовности и моего служения, которая также повлияла на мой выбор пути, и о которой я не могу умолчать. Вскоре после того, как я приступил к Таинствам в Католической Церкви и уже задумывался о призвании, я познакомился с молодым человеком по имени Андрей. Он был инвалидом, практически не мог ходить и передвигался на инвалидной коляске. Мы с ним стали друзьями. Общение с ним я отчасти воспринимал и как христианский долг, как «дело милосердия», предписанное Богом. В какой-то момент Андрею стало невыносимо находиться дома, и пришлось оформлять его в интернат. Это был Шегарский психоневрологический интернат в 120 км от Томска. Вскоре мы стали ездить туда вместе с одной прихожанкой. Сначала мы просто хотели навещать Андрея. Однако нам предстояло открыть для себя «спрятанный мир», обитатели которого исполнены боли и одиночества… Сколько же было там страдающих, несчастных, всеми забытых людей, которые крайне нуждались в духовной поддержке! Мы ездили в ШПИ регулярно, а спустя какое-то время к нам присоединились и другие братья и сестры во Христе из нашего Томского прихода. Так сформировалась группа служения…

Прошло еще немного времени, и мы узнали о служении общин «Ковчег» и « Вера и Свет», основанных Жаном Ванье. Я подробнее расскажу об общинах «Ковчег», так как именно опыт этих общин был для нас определяющим. «Ковчег» – это община, которая включает в себя людей с задержками психического и физического развития, а также их друзей-ассистентов (обычных людей, решившихся жить в такой общине). Умственно отсталые люди приходят в общины «Ковчега» из психоневрологических интернатов. Друзья-ассистенты просто приглашают их покинуть интернат и разделить с ними жизнь в «Ковчеге». Главный принцип этих общин — не столько делать что-то для отверженных, сколько просто быть с ними, жить, радоваться и грустить вместе. Жизнь «Ковчега» – это обычная повседневная жизнь, без акцентов на то, что в обществе принято считать благотворительностью. Короче говоря, больные и здоровые составляют одну христианскую общину, где каждый заботится о каждом в духе самопожертвования и любви, где все «проживают» одну жизнь и приобретают общинный жизненный опыт. Это и есть «Ковчег».

Итак, под влиянием духовности Жана Ванье и основанных им общин наша группа служения объединилась в общину, которую мы назвали «Малый Ковчег». Мы сразу же начали мечтать, что когда-нибудь наш «Малый Ковчег», превратится, в настоящий «Ковчег» Жана Ванье… И вот, мы ездим в интернат уже больше 10-ти лет, большого «Ковчега» у нас пока так и не родилось, но зато возникла общественная организация «Спрятанный Мир». Кроме того, мы приобрели множество друзей со всех концов России, а также заграницей. У когда-то инициированного нами движения есть своя динамика, свой рост; сегодня это уже не просто группа служения или община, это что-то большее…

Духовность Жана Ванье и основанных им общин во многом определила мою личную духовность. Правда, я не живу в «Ковчеге», однако остаются основные принципы мировоззрения, способ видеть мир, вещи, людей… Я ориентируюсь на эти ценности и по мере сил и возможности постоянно участвую в служении Томского «Малого Ковчега». Кстати, во время моей учебы в семинарии в Санкт-Петербурге возникла община «Вера и Свет», которая как я уже сказал, выросла из того же духовного корня, что и «Ковчег», и в её зарождение и жизни мне посчастливилось принимать участие.

Что же касается семинарской формации, то, оглядываясь назад, обозревая мой путь к священству, хочется отметить, что основополагающими в этом отношении были первые два года, проведенные мною в Новосибирской просеминарии. Ее ректором тогда был о. Николай Мессмер, ныне епископ, возглавляющий католическую общину Кыргызстана, а духовным отцом – о. Майкл Десджардинс. Тогда же, в просеминарии, я пережил первый опыт Духовных упражнений св. Игнатия Лойолы, который и поныне остается для меня ведущим в личных взаимоотношениях с Богом. Каждый год, делая очередные духовные упражнения, я стремлюсь вернуться к тем истокам почти 10-летней давности. Таким образом, время просеминарии стало для меня настоящим благословением, за которое я безмерно благодарен Богу. То время было для меня еще и временем «распознавания» моего духовного пути.

В целом можно сказать, что на меня оказали глубокое влияние три источника духовности: духовность общин Жана Ванье, духовность св. Франциска и Духовные упражнения св. Игнатия Лойолы. Конфликта между ними не было и нет. Просто я постепенно пришел к убеждению, что епархиальный священник может и должен черпать из разных «святых источников».

Как это ни парадоксально, чем ближе было рукоположение, тем тяжелее мне было представить, что это такое, быть священником, что такое жизнь священника с ее радостными сторонами, но и сторонами, требующими жертвы, самоотречения. Некоторые из моих друзей по семинарии говорили: «Станешь священником – ничего не поменяется». А на самом-то деле всё поменялось радикально! Я переживаю свое священство как непрерывное действие Божие во мне и через меня. Когда я служу Мессу, совершаю Таинства, проповедую, я явственно ощущаю это как дело Самого Бога. Моя же роль – не мешать, а всячески помогать Господу. Не столько я могу что-то дать людям, сколько Господь дает через меня, используя меня как Свое орудие. Отсюда рождается чувство сопричастности чему-то великому. Я ощущаю себя «проводом», через который поступает «электрический ток» Божественной благодати. А еще я надеюсь сохранить на долгие годы тот дух новизны, радости и энтузиазма, который теперь наполняет меня – еще очень молодого (по своему стажу) священника.

СКГ: Прежде в рубрике «Призвание» нашего издания мы беседовали со священниками, родившимися и выросшими в «католических» странах, но призванных Богом к священническому служению в России. Свидетельства о своём призвании дали Владыка Иосиф Верт и о. Антон Гсель, чьё священническое призвание оформилось еще в советское время в немецкой национальной диаспоре. Но у Вас, о. Сергей, несколько иная ситуация. Вы родились и выросли в «некатолической» стране и в некатолическом окружении. Что же привело Вас в Католическую Церковь?

Отец Сергей: Если говорить о «католических корнях», то по «корням» я как раз человек православный. Я – русский, и среди моих родственников, о которых я знаю и помню, одни только русские. Никакой примеси «другой крови» (ныне многие пытаются обнаружить эту «примесь» и даже высчитать её процент) у меня нет. Я родился в 1968 г. и годы моего детства и молодости пришлись на «благословенный период застоя». Моя бабушка была верующая, православная, с тем объёмом религиозных знаний и представлений, которые успели у неё сформироваться до 16 лет, когда она ещё посещала Церковь. Потом она, спасаясь от голодной смерти, вынуждена была покинуть своё родное Поволжье и отправиться «по городам и весям», где уже не было ни религиозного воспитания, ни регулярной церковной жизни. С этим-то «багажом веры» бабушка и прошла всю свою жизнь. Я слышал, как она молится. Её вера была по-своему очень глубокой, но облечь её в ясные словесные формулировки она не могла. Она окрестила всех своих детей и внуков. Так и мы с братом были крещены в младенчестве на дому. Самое интересное, что я всегда знал об этом факте. У меня даже был крестик. И вот, я, ещё совсем маленький мальчик, рассматривая этот пластмассовый крестик, сознавал, что я крещён, размышлял о своей причастности к чему-то загадочному, высокому и таинственному, однако в полной мере постичь этой причастности не мог. Того «высокого и таинственного», к которому стремилась моя душа, просто не было в моём окружении. В моём городе, Каменске-Уральском, был православный храм, закрытый и заброшенный. Я знал, что это – храм, часто ходил вокруг него и очень хотел попасть внутрь, посмотреть, «что там», но мне это, конечно, не удавалось. В художественных фильмах, особенно если это была экранизация классики, иногда показывали фрагменты богослужений. И мне это казалось таким красивым, непохожим на повседневную жизнь, очень меня привлекало. Наш Владыка в своём свидетельстве отметил, что в детстве его любимой игрой была игра «в Мессу». Вот и со мной было нечто подобное. Конечно, полной картины богослужения у меня не было, но, пользуясь теми обрывками визуальной и аудиоинформации, которые меня достигали, я пытался себе что-то представлять. Я пытался это зарисовывать (в детстве я очень любил рисовать). Но ребёнок – это ребёнок. Я мог ощущать себя верующим или совершенно неверующим, в зависимости от того, куда подует ветер, как складывается ситуация. Тем не менее, время от времени я думал, что «хочу быть попом» (согласно моей тогдашней терминологии), и даже иногда высказывал эти мысли вслух.

О католичестве же я узнал из школьного учебника по истории Средних веков. В том учебнике было много иллюстраций. Культура средневековья привлекала меня эстетически и очень вдохновляла. А в старших классах я уже начал целенаправленно искать литературу, где можно было прочесть о религии и Церкви, о церковном устройстве, литургии, терминологии. Конечно, вся эта литература была атеистической, другой, доступной для меня, тогда просто не было. Но какие-то сведения можно было почерпнуть и из допущенной в то время литературы: я быстро научился фильтровать материал, отделяя «зёрна от плевел». Как это ни парадоксально, узнать о вере и тогда можно было довольно много, было бы только желание. Другое дело, что весь материал подавался исключительно негативно, но у меня довольно скоро выработался на это иммунитет. В результате к 9-му классу у меня сложилось твёрдое убеждение: к сожалению, я родился не в то время и не в том месте, а иначе бы я обязательно стал католическим священником. Подошло время выбирать профессию, и я выбрал медицину, профессию врача. Ведь работа врача в чём-то перекликается со служением священника. С долей юмора можно сказать, что одним из внешних факторов при этом является изучение и употребление латыни. Я очень полюбил этот язык, который непосредственно связан с Католической Церковью.

Следующим этапом развития моей веры стала служба в армии. Я был призван (по окончании медицинского училища) санинструктором в воздушно-десантные войска на территории Литвы. И в этом я тоже усмотрел некий «знак свыше», поскольку знал, что Литва – республика католическая. Находясь помногу часов на танкодроме или на стрельбище, наедине с самим собой, я получил счастливую возможность осмыслить какие-то вещи, о которых прежде даже не задумывался. Моё, прежде почти исключительно эстетическое восприятие религии, стало более разумным. Я подверг его тщательному анализу. И тогда же у меня впервые в жизни появилась потребность в молитве. Основные молитвы я, конечно, знал и до этого, однако произносил их скорее как заклинание. Теперь же я вечером входил в ленинскую комнату моей воинской части, гасил свет и предавался молитве-медитации, молитве-размышлению. Среди своих вещей я нашёл мой детский крестик и сознательно водрузил его себе на шею. Отныне я твёрдо знал, что я – христианин. И желание стать священником становилось всё более осознанным. Мне даже начали сниться сны, будто я – священник. Демобилизовавшись, я ехал домой через Вильнюс и совершил маленькое паломничество по католическим храмам этого города, включая недавно возвращённый Церкви (а шёл уже «перестроечный» 1990 г.) Кафедральный собор св. Казимира, где прежде размещалась картинная галерея, купил себе молитвенник на литовском языке и распятие. Вот так и случилось, что я, будучи православным по Крещению, впервые переступил порог именно католического храма

Вернувшись в родные места, я обнаружил громадные перемены. Открылись православные церкви, и тот храм, который так привлекал меня в детстве, казался таким таинственным и загадочным, уже был открыт и почти отреставрирован. В нём проходили богослужения. Я стал регулярно посещать этот храм, и мечты о католическом священстве как-то отступили. Я решил продолжить своё медицинское образование и поступил в институт в Екатеринбурге (тогда – Свердловске). Учась в этом городе, я очень часто бывал в православных храмах. Правда, к исповеди и Причастию приступил только один раз, причём без достаточной подготовки. Я не до конца понимал значение этих великих Таинств, а потому даже испытал некое разочарование.

СКГ: Но каким же образом Вы пришли в Католическую Церковь?

Отец Сергей: Я, по правде сказать, с нетерпением ожидал появления католиков в Екатеринбурге. Я был уверен, что они непременно должны появиться. Ведь религиозные общины самой разной направленности росли как грибы, даже такие экзотические, как мормоны, о которых я в детстве читал в романах Майн Рида. А вот католиков всё не было и не было. Между тем, я учился уже на пятом курсе. И вдруг совершенно случайно, через одного из моих друзей, я узнаю, что маленькая католическая община в Екатеринбурге всё же есть. У неё нет своего храма, она собирается в доме культуры Верх-Исетского завода, а священник снимает квартиру. Мне удалось раздобыть его телефон и адрес. Этот священник – о. Георгий Пачуский, первый настоятель Екатеринбургского прихода и мой первый духовник. Впрочем, с момента первого знакомства с ним до моего формального присоединения к Католической Церкви прошло какое-то время. Уже в ходе моей первой беседы с о. Георгием я обмолвился о своём желании стать католическим священником. Появилась такая реальная возможность, но прежде было необходимо стать католиком: ведь по Крещению я оставался православным. И вот тут-то я очень серьёзно задумался. Пока принятие католичества оставалось для меня абстрактной возможностью, я готов был сделать это «хоть сейчас», но когда возможность из абстрактной стала реальной, необходимо было принимать волевое решение. Я размышлял около месяца, и всё это время регулярно посещал католические богослужения. По воскресеньям мы собирались в доме культуры, а по будним дням – на квартире у священника. В моей голове крутились обычные в таких случаях мысли о предательстве «веры отцов» или «собственной принадлежности». И здесь я впервые услышал в своей душе «голос христианина». Я уверен, что это был голос Бога. Этот голос сказал мне, что не следует рассматривать происходящее в категориях предательства. Ибо для человека, который делает шаги в вере, самое страшное – предать Христа. Присоединяясь к Католической Церкви, я не только не предавал Христа, а напротив, получал возможность лучше служить Ему, возрастать в вере в Него. И в этом я не ошибся. Придя в католичество, я приобрел вкус к молитве, стал сознательно участвовать в Литургии, усвоил основные истины веры, тогда ещё на уровне Катехизиса. Правда, здесь меня подстерегало и некоторое эстетическое разочарование. Мой круг прежних знаний о католичестве касался Церкви до II Ватиканского Собора. И теперь, придя в реальную Католическую Церковь, я ощутил себя как бы «обманутым». Сложившиеся у меня теоретические представления о католичестве не совпадали с тем, что я видел. Это была «не та Церковь», к которой я так стремился и которую так любил. И тогда я стал узнавать: «а что же произошло?» Я узнал об обновлении Церкви, имевшем место после II Ватиканского Собора. Но, могу признаться, у меня и сейчас есть некая тяга к «дореформенной Церкви». Ведь то, что ты когда-то впервые узнал о Боге и Церкви, особенно глубоко западает в душу. «Первая любовь» не забывается и остаётся на всю оставшуюся жизнь.

СКГ: Каким образом Вы осознали своё священническое призвание?

Отец Сергей: Мысль о священстве не покидала меня ни на секунду. Но что-то удерживало в миру. Параллельно с воцерковлением я окончил свой институт, затем вернулся в мой родной город и стал работать по специальности – врачом-гигиенистом-эпидемиологом Центра санэпиднадзора. Теперь у меня были работа, перспективы продвижения по службе, квартира… Мне было уже под тридцать. С другой стороны, я не спешил заводить семью, словно бы надеясь, что когда-нибудь всё же сделаю решительный шаг к священству. Тем не менее, покидать хорошо освоенное «жизненное пространство» мне было страшно. Во мне боролся «плотской человек» с «человеком духовным», слышащим голос Божий – голос, который призывал оставить всё и последовать за ним. Порой казалось, что «плотской человек» побеждает. Отработав три года, я вроде бы твёрдо решил, что священником не буду. Но в итоге последнее слово осталось за Богом. Именно в этот момент мой духовник и наставник, очень помогавший мне в распознании призвания, викарий Екатеринбургского прихода Ярослав Митжак попросил меня сопровождать в качестве врача группу пожилых паломников. У меня было ясное предчувствие, что «просто так» это паломничество для меня не закончится. Побывав в католической Польше, помолившись перед иконой Ченстоховской Божией Матери, я уже не мог терпеть. Божий зов стал непреодолимым. На обратном пути я зашёл в купе к о. Ярославу и сказал ему, что в ближайшее время буду просить о принятии в просеминарию. Покровительницей этого моего решения я считаю Богородицу, почитаемую в Ченстоховском иконографическом образе.

Определённую роль в выборе призвания сыграл и мой друг по Екатеринбургскому католическому приходу Сергей Федосеев – ныне о. Григорий Федосеев, викарий этого прихода. Он поступил в Новосибирскую просеминарию сразу же после окончания института, а потом приезжал в родной город на каникулы. И я подробно расспрашивал его обо всём, что происходило в просеминарии, узнавал от него о школе священнической формации. Сергей, со своей стороны, говорил обо мне с наставниками просеминарии. В конце концов оказалось, что там меня уже ждут!

В 1999 г. я поступил в Новосибирскую просеминарию, а спустя два года отправился в Высшую семинарию в Санкт-Петербурге. Не могу сказать, что всё было очень просто и безоблачно. Были проблемы внутреннего характера, были и бытовые проблемы. Нелегко было в 31 год привыкать к новому укладу жизни. Оставались проблемы с близкими людьми, за которых я продолжал чувствовать ответственность. Однако все препятствия успешно преодолевались. Я явственно ощущал помощь Господа! Оглядываясь назад, я ни разу не пожалел об этом своём шаге. Подобных мыслей не возникало ни разу! Меня это даже отчасти удивляло. Я по натуре человек критического ума, а потому стремлюсь подвергать анализу абсолютно всё, включая и собственное призвание. Многие мои товарищи по семинарии, рассказывая о своём призвании, говорили об обращении как определённом ярком событии их жизни. Такого обращения у меня пожалуй и не было. У меня не было обращения «как у апостола Павла», разделившего жизнь на «до того» и «после того». Я даже испытывал лёгкую зависть к людям, которые нечто подобное пережили. У меня всё началось достаточно рано, а потом этот огонёк понемногу разгорался, пока не охватил меня всего. Но этот процесс был медленным, почти незаметным. У меня в связи с этим порой возникали сомнения: «а вдруг я просто выбираю себе профессию по вкусу, ведь явно выраженного озарения у меня не было?» Я отчасти стыдился свидетельствовать о своём призвании, поскольку в нём недоставало момента внезапного обращения. К настоящему времени я уже этим переболел. Теперь я считаю, что обращение у меня всё-таки было, хотя и очень постепенное. Очевидно, Господь, зная меня, подготовил мне такой путь, который в наибольшей мере соответствовал моему темпераменту, специфике моего внутреннего устройства.

СКГ: Как Вы теперь оцениваете свой жизненный путь, приведший Вас к служению священника?

Отец Сергей: Я ощущаю себя очень счастливым человеком. Ведь счастье – это не когда всё безоблачно, нет проблем, трудностей или переживаний. Счастье – это когда ты находишься на том месте, где ты должен быть, исполняешь то, что ты должен исполнять. И когда есть такое ощущение, все трудности и страдания, которые, конечно же, всегда будут случаться, переживаются совершенно иным образом. Я убедился в этом на собственном опыте, переживая свои трудности с Богом, на призыв Которого однажды ответил.

СКГ: А были ли особо запоминающиеся эпизоды, связанные с обучением в семинарии?

Отец Сергей: У меня и там всё было довольно плавно. Видно такова уж воля Господа обо мне… Самые яркие воспоминания были связаны с литургическими обрядами, вводившими в очередной этап моего пути к священству: облачение в сутану, поставление в чтецы, аколиты, рукоположение в диаконское служение… Яркие впечатления остались и от общения со священниками, встретившимися мне на моём жизненном пути. Я вообще считаю, что мне весьма повезло с наставниками. Я очень благодарен о. Георгию Пачускому, моему первому настоятелю. Его проповеди всегда производили на меня огромное впечатление. На его примере я узнал, что такое хорошая проповедь и каково её значение для души верующего человека. А о. Ярослав Митжак стал для меня примером беззаветного окормления призваний: как священнических призваний, так и призваний к семейной жизни. Он в прямом смысле созидал семьи в нашем приходе. Духовниками просеминарии были отцы-иезуиты. Это они заложили в наших душах глубокие духовные основы. В общении с духовными отцами я приобрёл солидный багаж, которым продолжаю пользоваться по сей день. Придя в семинарию, я старался превратиться в «губку», которая впитывает в себя всё хорошее, что только можно впитать. Я так стремился стать священником, что ничто не казалось лишним! Я с жадностью поглощал всё, что мне предлагают…

Трудно перечислить всех, к кому я испытываю чувство глубокой благодарности за неоценимую духовную помощь.

СКГ: А как бы Вы смогли подытожить свой двухлетний опыт служения в сане священника?

Отец Сергей: Казалось бы можно было сказать самому себе: став священником, ты получил всё, что хотел… Но как раз так говорить нельзя. Ведь, достигая того, к чему долго стремился, ты начинаешь новый этап своей жизни, и перед тобой открываются новые цели. За дверью, в которую ты вошёл, обнаруживается целая анфилада других дверей и помещений, в которые необходимо зайти, с которыми нужно познакомиться. Я продолжаю «осваивать» таинство Священства, всё более проникаю в его смысл, и этому процессу нет конца. Могу сказать больше: лишь став священником, я осознал, что именно я упустил в ходе подготовки к этому служению. Семинарист – это тот, кто получает. А священник – тот, кто отдаёт. И если ты прежде что-то не захотел или не смог взять, то обнаружится, что в определённых ситуациях тебе нечего дать людям. Священство – это своего рода «момент истины», когда ты обязан предъявить всё, что ты получил, всё, что ты с полученным сделал. Это – расчёт господина со своими рабами из евангельской притчи, когда от них требуется отчитаться: а как они поступили со своими талантами? Некоторые свои таланты я зарыл в землю. Я это теперь сознаю, и слава Богу, что ещё остаётся возможность кое-что исправить. С другой стороны, мне очень нравится исполнять обязанности священника: как прямые обязанности, так и всё то, что с этими обязанностями связано. Я очень люблю служить Мессу, говорить проповеди, исповедовать. Мне очень нравится совершать практически все требы. Я люблю Церковь, причём не только как Тело Христово и собрание святых, а как вот этот конкретный храм, дом Божий с его стенами, колокольней, внутренним убранством. Мне хочется украшать его, ухаживать за ним, чтобы он воистину стал «домом молитвы», привлекающим людей для поклонения Господу.

СКГ: Мы теперь находимся в Адвенте, ожидаем праздника Рождества. Скажите несколько слов «рождественского напутствия» нашим читателям.

Отец Сергей: Если мы сознаём значение какого-то человека для нашей жизни, то и день его рождения становится для нас очень важным, знаковым событием. Если ты осознал, Кто для тебя Христос и что Он для тебя сделал, то этот Его «условный день рождения» превращается в великий праздник, в ту точку, от которой начинается отсчёт твоей собственной жизни.

Беседовал В. Дегтярев

В возрасте 15-ти лет я начал изучать русский язык, причем всё произошло довольно неожиданно. Советский Союз тогда вывел на околоземную орбиту первый в истории спутник, и в США стали много писать о России, возникло определенное увлечение Россией, начали больше изучать русскую литературу. Но в Америке очень немногие знали русский язык, очень мало было таких людей, которые со знанием дела могли бы говорить о России. И вот однажды я открыл газету и в рубрике «предлагаю услуги» обнаружил предложение заниматься русским языком. Уроки русского давал бывший царский офицер. В 1917 г. он приехал в Америку по заданию своего правительства, чтобы заключить контракт на поставки вооружения, а когда узнал о большевицком перевороте, не стал возвращаться на родину. В конце 50-х годов этому человеку было уже 75 лет, он уже давно был на пенсии, а обучение русскому языку было для него просто хобби. Я занимался с ним русским языком 2 года, и за это время мы прошли курс, соответствующий учебнику русского языка для американских университетов.
В 18 лет я вступил в «Общество Иисуса», и на следующий день после моего вступления, а было это 15 августа 1964 г., свои последние обеты приносил о. Уолтер Чишек. Это был человек-легенда, побывавший в сталинской России. 5 лет он провел в тюрьме на Лубянке, потом 10 лет – в лагерях на Крайнем Севере, в Норильске и Дудинке, и еще несколько лет – в ссылке в Красноярске и Абакане. И вот, я стал свидетелем того, как столь знаменитый человек приносит свои последние обеты, которые он не успел принести раньше. Всё это произвело на меня очень сильное впечатление. Тогда же к нам в новициат на обеты о. Чишека приехал о. Кон Майе, игравший ключевую роль в «русском» направлении работы иезуитов. Чуть позднее к нам в новициат на ежегодные духовные упражнения прибыл о. Иосиф Маха – в ту пору молодой священник, писавший диссертацию в университете Нью-Йорка. Я, проходя новициат, также обучался в том университете, и при этом жил в центре Иоанна XXIII, где тогда проживал и о. Чишек, и ряд других отцов-иезуитов, занимавшихся восточным обрядом, опекавших католиков восточного обряда.

Затем, по окончании курса философии, я отправился изучать русскую историю, и получил по этой специальности магистерскую степень. Правда, чуть позже в моих занятиях Востоком и Россией наступил некоторый перерыв. На практику я поехал в Чили, но на самом деле и этот мой выбор был отчасти связан с Россией. Именно интерес к России пробудил во мне некоторый интерес и к идеям марксизма, социализма. Я приехал в Чили, когда у власти там было левое правительство Сальвадора Альенде, был свидетелем драматических событий, разыгравшихся в этой стране, военного переворота, совершённого Пиночетом… Я тогда покинул Чили на два года, закончил курс богословия, был рукоположен в священный сан, и снова вернулся в эту страну еще на 14 лет.

И вот, в начале 90-х годов я узнал, что в России впервые за много десятилетий были назначены католические епископы, причем епископ Сибири (Азиатской части России) Иосиф Верт принадлежит, как и я, к «Обществу Иисуса». Во всем этом я усмотрел некий «знак», и обратился к генералу ордена иезуитов с просьбой разрешить мне поехать в Россию. «Поезжай, если тебя отпустит твоё руководство в Америке и Чили», – ответил мне генерал. В Америке и Чили меня отпустили. Ещё год я провел в США, где готовился к поездке, «освежая» свои знания русского языка и, наконец, в июне 1993 г. приехал в Россию, а в феврале 1994 г. – в Новосибирск.

Вы уже очень долго работаете в нашей стране. Каковы Ваши впечатления от России? Сильно ли они отличаются от Ваших представлений, сформированных заочно, в годы Вашего увлечения Россией? Или же Вы увидели примерно то, что и ожидали увидеть?

Естественно, то, что я читал о России, то, что я изучал о ней в 60-х или 70-х годах, уже не соответствовало реалиям 90-х. Да и вообще, проведя много времени в России, пообщавшись здесь со многими людьми, я пришел к выводу, что в США о России всегда знали очень мало. Хотя были там и настоящие «эксперты». Например, тот же о. Чишек написал две книги о том, что он пережил в России. Этот человек очень сильно любил Россию и старался писать и говорить о ней только в позитивном ключе. Но он честно писал о трудностях, о лагерях, в которых он провел столько лет. Есть в его книгах и такие узнаваемые «российские детали». Вот, скажем, в лагере в Норильске заключенные там священники регулярно служили Мессу. А для Мессы необходимо вино. Вино было строго-настрого запрещено лагерным распорядком, но было-то оно постоянно. Как это происходило? Вино изготовляли греко-католические монахини на Украине, затем всё дело брала в свои руки «украинская мафия». Одни ее участники сидели в лагере как заключенные, другие были конвоирами, третьи – вольнонаемными работниками, четвертые исполняли роль «курьеров». И вот по таким исправно функционирующим каналам всё нужное для Мессы попадало в лагерь. Тому, кто никогда не был в России, всё это трудно понять: как это возможно? Но как раз такие моменты придают жизни в России своеобразный колорит, а я понял это, когда сам оказался в России.

Католическая Церковь в России – это диаспора, незначительное меньшинство. Наверное, служение священника в маленьких российских приходах сильно отличается от служения в таких странах, как Чили, где католики составляют абсолютное большинство населения, или США, где Католическая Церковь хотя и не находится в большинстве, но представляет собой весьма мощную структуру? А, может быть, в факте «незначительности» католического фактора в России можно увидеть и некий позитив?

Принципиально, служение католического священника везде одинаково, и не имеет решающего значения, сколько людей он обслуживает: десятки тысяч или просто десяток. Но, конечно, своя специфика есть. В «католической стране» епархиальный священник, как правило, служит в том городе, где он родился и вырос или же поблизости от него. А в России типичный местный епархиальный священник волей-неволей окажется миссионером (эту роль в «католическом мире» обычно исполняют лишь члены монашеских орденов): он наверняка будет служить за много сотен или даже за тысячи километров от своего родного города. Это потому, что в России маленькие католические общины разбросаны по огромной территории.
Серьезной проблемой является также недостаток молодых мужчин в российских католических приходах. Между тем, приходскому настоятелю бывает трудно обходиться без мужской помощи хотя бы в тех же хозяйственных делах.
Кроме того, в странах, где католиков достаточно много, пастырское попечение как правило специализировано. Скажем, одни священники всю жизнь служат на деревенских приходах, другие – в среде городского среднего класса, третьи работают с академической молодежью и т.д. В России, однако, небольшие приходы включают весь спектр национальностей, социальных ролей, профессий. Один и тот же священник обслуживает не только свой городской приход, но и окрестные деревни. К нему обращаются очень разные люди: и старенькие бабушки с немецкими или польскими корнями, и простые рабочие, и студенты с их юношескими поисками, и носители учёных степеней, достигшие возрастной и профессиональной зрелости. Притом священник обязан уметь дать ответ каждому, «стать всем для всех». Иначе говоря, в России сама жизнь вынуждает священника становиться «универсалом».

Вы, о. Майкл, в настоящее время являетесь ректором просеминарии в Новосибирске. До этого Вы в разные годы занимали пост ректора, духовного отца просеминарии, руководили новициатом иезуитов для стран СНГ. Иначе говоря, тема призваний к священству и монашеству в России известна Вам не понаслышке. Как бы Вы могли охарактеризовать ситуацию в этой области?

У нас очень часто сетуют на недостаток призваний к священству. Нельзя сказать, что таких призваний у нас много. Однако, как я уже отмечал, серьезной проблемой Католической Церкви в России является крайний дефицит молодых мужчин среди прихожан. Если мы соотнесём число молодых мужчин, готовящихся к священству, с общим числом молодых мужчин, которые являются практикующими католиками, то с удивлением обнаружим, что процентный показатель призваний к священству у нас достаточно высок, намного выше, чем в традиционно-католических странах. В настоящее время у нас в просеминарии обучается пять студентов, а в семинарии в Петербурге – 15. Конечно, в абсолютном выражении это очень мало. Но если учесть реальное число практикующих католиков и, тем более, реальное число молодых людей из их числа, то и это количество (20 человек, готовящихся стать священниками) кажется мне самым настоящим чудом Божиим!
Люди, которые приходят к нам в просеминарию, – очень разные. Сколько людей, столько и индивидуальных путей призвания. Среди них не найдешь двух одинаковых. Одни приходят, приняв Христа уже в зрелом возрасте, добровольно избрав Католическую Церковь, другие были воспитаны в католических семьях и задумывались о священстве с детских лет. Впрочем, подобная картина сейчас всё больше вырисовывается и на Западе. Если сто или даже пятьдесят лет назад в семинарии и монашеские ордена как правило поступали юноши из благочестивых католических семей, сохранявших традицию, воспитывавших детей в строго-религиозном духе, то теперь всё сильнее дают о себе знать процессы секуляризации. Теперь и в традиционно-католических странах отнюдь не редкость, когда в семинарию приходят молодые люди, не получившие систематического религиозного воспитания, для которых их вера стала плодом личного выбора, совершённого в сознательном возрасте. В целом, как мне кажется, тенденции и в России, и на Западе одни и те же, ситуация западных и российских католиков постепенно сближается.

И в заключение: два слова напутствия тем молодым людям, которые ныне задумываются о своём призвании, готовятся вступить на путь приготовления к священническому служению в России.

Прежде всего, я бы призвал их к активному участию в приходской жизни, пожелал бы им найти своё служение в приходской общине. Это может быть служение министранта, но также и участие в благотворительных инициативах, в подготовке молодёжных встреч, в попечении о больных, стариках, нуждающихся. Конечно же, огромное значение имеет жизнь Таинств, частая исповедь и Причастие, регулярное общение с духовником. И, наконец, пока ещё есть время до поступления в просеминарию, необходимо хорошо учиться, целенаправленно овладевать специальностью или же добросовестно трудиться по уже приобретённой специальности. Как я уже сказал, в России католические священники обязаны быть универсалами, а потому любые дополнительные знания, умения и навыки весьма им пригодятся.

Беседовал Владимир Дегтярев

ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?

Общество Иисуса (SJ) – это мужской монашеский орден Римско-Католической Церкви. Он был основан святым Игнатием Лойолой и одобрен Папой Павлом III в 1540 году. Во всём мире сегодня насчитывается около 19 000 иезуитов. Общество Иисуса включает в себя священников, братьев и схоластиков, жизнь и служение которых укоренены в феномене духовного опыта самого основателя, известном как «Духовные упражнения». Девиз Общества Иисуса – известная латинская формулировка “Ad majorem Dei gloriam”, что означает “К вящей славе Божией”. Цель ордена – “служение веры и распространение справедливости”. Генеральным настоятелем Общества Иисуса сегодня является отец Николас Адольфо.
Исторически иезуиты служили на территории Российской Империи миссионерами и педагогами. В 1992 году члены Общества Иисуса официально возобновили свою деятельность в России и в странах СНГ. Служение иезуитов в этих странах ведётся в двух направлениях: это пастырская помощь Католической Церкви в РФ и странах СНГ и интеллектуальное апостольство.

СКГ: Вы собираетесь стать не просто католическим священником, а католическим священником византийского обряда. Чем продиктован этот Ваш выбор? Что такое для Вас «восточное католичество»?

П.Г.: Дело в том, что мой духовный путь, пусть и не вполне сознательный, начинался в лоне Российской Православной Церкви. Там я был крещен, принял таинство Миропомазания, моя семейная традиция включала посещение монастырей, молитвы в этих святых местах, участие (хотя и не полное, с Причащением, а только присутствие) на Божественной Литургии. Позднее я на какое-то время оставил Церковь, а затем произошло как бы мое второе обращение, причем это сознательное принятие веры, сознательное отношение к Богу я получил уже в Церкви Католической. Именно там я встретил тех людей, которые привели меня к Богу, показали мне Его любовь и красоту. Так я стал членом римско-католического прихода г. Калуги. Но со временем я стал ощущать известное напряжение между привычным для меня выражением богопочитания и моей верой. Мои поиски выхода из этой ситуации были достаточно мучительными: с одной стороны, я никак не хотел становиться предателем или перебежчиком из той Церкви, в которой я сознательно обрел веру; с другой стороны, моя русская душа требовала соответствующих форм благочестия, богопочитания, богообщения. Но Господь оказался милостив ко мне. В нашем приходе нашлись греко-католики миряне, которые в дальнейшем познакомили меня с московскими греко-католическими священниками. Как только я впервые побывал на Божественной Литургии, отслуженной на Пасху греко-католическим священником, мой внутренний конфликт мгновенно разрешился. Так примирились две моих части: моя часть культурная, русская и моя часть сознательно-верующая. Они как бы срослись в греко-католической Церкви, и теперь жить по-другому я уже просто не могу. Я ощущаю себя не «католиком вообще», а именно греко-католиком.

СКГ: Только что прозвучала мысль, что Вы считали бы себя изменником, если бы покинули Католическую Церковь ради Православной, хотя именно к восточной духовности у Вас лежит душа, она ближе Вам в силу культурной традиции. Однако не секрет, что ныне в нашей стране доминирует иное мнение, согласно которому все русские должны быть православными. Если же русский человек оказывается в иной конфессии, в том числе и в католичестве, то он и есть изменник веры своих отцов и дедов, своей национальной, культурной и религиозной идентичности. Как Вы смотрите на эту дилемму? Или же у Вас подобного конфликта не возникало, поскольку сознательную веру во Христа Вы обрели именно в Католической Церкви?

П.Г.: Да, я в определенный момент столкнулся с подобной проблемой. Но есть Церковь, в которой Господь встретился с тобой, вышел тебе навстречу, протянул тебе Свою милосердную руку. И когда кто-то со стороны начинает упрекать тебя в предательстве, в отказе от родной традиции, от «дедовской веры», то в итоге рано или поздно выясняется, что человек, высказывающий подобные упреки, в действительности очень мало связан с Богом, не имеет с Ним глубоких личных отношений, не знает по-настоящему Христа и Его Евангелия. Здесь мы имеем делом с иным конфликтом: конфликтом веры и идеологии. Для одних главное в их религии – личная вера, а для других – некая «общественно-полезная» идеология. Я думаю, что глубоко-верующий православный человек таких упреков высказывать не будет. Для него главным все же будет «как ты живешь», а не «куда ты принадлежишь» и «как крестишься». Если же на первое место выдвигается «принадлежность», за которой видят так называемую «русскость», то возникает резонный вопрос: а почему «русскость» должна выражаться только так?

Вообще Ваш вопрос я бы назвал отчасти провокационным. Мне очень нравится формула: Церковь – католическая (или кафолическая), а вера – православная. Даже в прежней редакции латинского Римского канона было слово «православные» («православные исповедники святой апостольской веры»; теперь слово «православные» заменили на «истинные», может быть, чтобы избежать некой путаницы). Я верю, что Римская Церковь – православна, что эта Церковь всегда отстаивала православие или ортодоксию. А Православная Церковь в XIX веке официально именовала себя «Греко-Кафолической». «Католический» и «кафолический» – это разные транскрипции одного и того же слова. В своей основе Западная и Восточная Церковь – едины. Другое дело, что есть серьезное напряжение, связанное с расколом. Раскол – это рана, которая постоянно дает о себе знать. Я бы не стал сводить православности к одной только юридической принадлежности. Кстати, латинские приходы, действующие на территории России, очень многое усваивают из восточной, православной традиции. После II Ватиканского Собора инкультурация стала повсеместной. Достаточно вспомнить Софринское Евангелие, которое торжественно выносится на воскресных и праздничных Мессах в новосибирском Кафедральном соборе Преображения Господня. Правда, нельзя отрицать, что имеет место некая конкуренция. Но здоровая и притом дружеская конкуренция порой может быть и на пользу. Кроме того, для меня Российская Православная Церковь – это также подлинная Христова Церковь.

СКГ: Это – официальная точка зрения Католической Церкви со времен II Ватиканского Собора. Православная Церковь обладает всеми существенными экклезиальными элементами. Российская Православная Церковь – это Поместная Церковь на территории нашей страны, не имеющая, правда, полного общения с Римским Престолом…

П.Г.: Но, признавая полный экклезиальный статус Православия, нельзя оставлять без внимания другой момент: а где тот или иной человек лично встретил Христа? Где Евангелие проповедуется во всей его чистоте и полноте? Где лучше поставлено миссионерское свидетельство? На самом деле здесь есть почва не для конкуренции, а, скорее, для совместной работы, совместного свидетельства. Должна быть взаимопомощь, взаимодополнение, поскольку у разных традиций есть какие-то свои наработки, свои достижения, которыми можно делиться. И, в той или иной мере, это происходит уже сейчас.

СКГ: Можно задать еще один «провокационный» вопрос. Не секрет, что в самой Католической Церкви отношение к греко-католикам (или католикам восточного обряда) далеко неоднозначное. Есть достаточно влиятельная и распространенная точка зрения, согласно которой Восточные Католические Церкви – это продукт определенных исторических обстоятельств и, таким образом, принадлежат прошлому. Они, разумеется, имеют право на существование, коль скоро они есть, но и возможность какого-то развития для них не очень-то просматривается. В начале 90-х годов в документе, принятом смешанной комиссией по православно-католическому диалогу в Баламанде, утверждалось, что уния, как инструмент отношений между Западной и Восточной Церковью, себя полностью исчерпала, что отныне для диалога Востока и Запада следует искать совершенно иные основы. И в связи с этим восточные католики оказываются этакими «нелюбимыми детьми», пасынками. Они – бельмо на глазу у наших православных братьев, с их точки зрения – аргумент в пользу католического «коварства», осуждения унии на словах и ее поддержки на деле. Дабы избежать подобных упреков, католическая сторона проявляет настороженность к греко-католикам. Если и нельзя их вовсе оттолкнуть, то и поощрять особо не следует. Вот так и возникает синдром «нелюбимых детей». Это тем более верно по отношению к России, где, в отличие от Украины, нет достаточно долгой, сильной и живой греко-католической традиции. В связи со всем сказанным возникает и такой вопрос: Вы не боитесь остаться без работы в качестве греко-католического священника?

П.Г.: Страх остаться без работы может быть только у того, кто не хочет ничего делать. А утверждение про «нелюбимых детей» хотя и громкое, но весьма поверхностное. Конечно, развиваются экклезиологические взгляды, уточняются экклезиологические позиции, и Римская Церковь сегодня вполне признает экклезиальный статус Церкви Православной. Но как раз благодаря этому вот обстоятельству на «нелюбимых детей», по Вашему выражению, возлагается очень трудная, но и очень захватывающая, прекрасная миссия. Восточные католики остаются свидетелями проблемы. Самим фактом своего существования они говорят и Востоку, и Западу: «вы разделены!» А потому необходимо искать пути к восстановлению полного и совершенного единства, а не просто довольствоваться тем, что есть. Да, Греко-Католическая Церковь будет заведомо немногочисленной. Ясно, что православные не будут присоединяться к Римской Церкви путем унии. Несомненно, что уния, как инструмент восстановления полного единства Церкви, и в самом деле исчерпала свои возможности. Но в основе-то исторических попыток унии лежало искреннее стремление к единству, а такое стремление есть и сегодня. А потому и Восточный Католицизм, частью оставшийся в наследство от прежде заключенных уний, а частью вновь рождающийся сегодня, будет существовать ровно столько, сколько будет существовать рана раскола. Он – свидетель церковного нестроения, дьявольского, производящего разделение действия внутри единой Церкви Божией, но также и жажды нового обретения однажды утраченного единства, церковной жажды «дышать обоими легкими», по известному выражению Папы Иоанна Павла II. Но если рана когда-то будет исцелена, то, возможно, не станет и таких свидетелей. Они тогда уже будут не нужны.

СКГ: Тем не менее, все-таки можно говорить о некой традиции русского греко-католичества. Пусть она не столь древняя и не столь сильная как, скажем, на Ближнем Востоке или на Украине, но она все же была. У ее истоков стоит такая крупная, значимая для всей русской культуры фигура как Владимир Соловьев. Она дала целый ряд мучеников, как те же протопресвитер Леонид Федоров или матушка Екатерина Абрикосова, настоятельница русской доминиканской общины восточного обряда, о которых, к сожалению, мы и сегодня знаем очень немного. Мы часто слышим о православных российских новомучениках, восстанавливаем память о мучениках-католиках, погибших от рук атеистического режима. А вот о мучениках греко-католиках, представлявших эту ветвь нашей русской Церкви, почти не упоминают. Думается, что необходимо продолжать эту традицию, не дать ей окончательно исчезнуть, пусть она никогда и не станет сильной и влиятельной. Возникает вопрос: а Вам когда-либо приходилось иметь дело с живыми носителями данной традиции? Может ли идти речь именно о продолжении, о преемственности, или же мы искусственно пытаемся возродить то, что умерло, угасло?

П.Г.: Безусловно, есть какая-то духовная преемственность. Например, о. Евгений Гейнрихс, русский священник-доминиканец, который теперь опять служит в России, каким-то образом был связан с русской доминиканской общиной восточного обряда. Его личный путь в Церковь пролегал через встречу с пожилой монахиней, духовной дочерью матушки Екатерины Абрикосовой. Эта монахиня в 70-е годы была еще жива. Сейчас уже нет в живых никого из русских греко-католиков первых десятилетий XX века, нет тех приходов, нет тех общин, но остались свидетельства, книги, есть немало материалов, которые еще только начинают изучаться. Этот голос слышен и сегодня. Этот голос звучит и во мне, и я черпаю из него духовную поддержку.

Если в 60-е или 70-е годы можно было говорить об умирании греко-католической традиции, по крайней мере на земле Российской, то современную ситуацию я бы описал словами: «Господь посетил виноградник Свой». Я вижу решительный шаг к поддержанию этой традиции со стороны Матери-Католической Церкви в самом факте назначения ординария для российских греко-католиков. Я вижу желание того, чтобы восточное католичество существовало, несмотря на всё неоднозначное отношение к себе. Я усматриваю в этом знак, что его существование здесь, на Российской земле, угодно Богу.

Интервью взял В. Дегтярев

МОЛИТВА БЛАЖЕННОГО ЛЕОНИДА ФЕДОРОВА

Призри, милосердный Господи Иисусе Спасителю наш,
на молитвы и воздыхания грешных и недостойных рабов Твоих,
смиренно к Тебе припадающих,
и соедини нас всех во единей, святей, соборней и апостольстей Церкви.
Свет Твой незаходимый пролей в души наша.
Истреби раздоры церковныя,
дай нам славити Тебя единым сердцем и едиными устами
и да познают вси,
что мы верные ученики Твои и возлюбленные дети Твои.
Владыко наш многомилостивый,
скоро исполни обетование Твое
и да будет едино стадо и един Пастырь в Церкви Твоей
и да будет достойны славити Имя Твое Святое
всегда, ныне и присно и во веки веков. Аминь

Готовясь к выступлению, я размышлял о начале человеческой жизни. Оказывается, человек просто обречен быть верующим. Нам говорят, что мы родились тогда-то и тогда-то, а мы этого не помним, как не помним и свои ранние годы. Нам ничего не остается, как просто поверить в то, что нам сообщили. Вот и я верю, что родился 3 августа 1964 г. Как и наш Владыка, я – родом из семьи российских немцев, проживавшей, однако, не в Казахстане, а в Таджикистане, в городе Душанбе. Мои родители были потомками немецких колонистов (из Эльзаса и Лотарингии), приехавших в Российскую империю еще в XVIII веке по приглашению царицы Екатерины II и заселивших причерноморские степи (это – территория современной Украины). Во время Второй мировой войны нацисты, оккупировавшие Украину, принудительно выселили их в Польшу, а затем коммунистические власти предложили им вернуться на родину. Нормальное отношение к переселенцам закончилось, как только они пересекли границу Польши с Белоруссией. После нескольких недель, проведенных под открытым небом, их в телячьих вагонах повезли в Сибирь, отобрав предварительно всё имущество. Так приблизительно в 1947 г. мои родители, будучи еще подростками, оказались в Новосибирске. Здесь они вступили в брак, здесь родились мой старший брат – известный церковный композитор Георг Гсель, и моя старшая сестра. Мне не так-то легко ответить на вопрос: где моя родина? По паспорту – Таджикистан, но я ощущаю внутреннюю связь и с Сибирью, и с Украиной, и с Польшей, причем это – не пустые слова. Все эти, кажущиеся случайными перипетии (хотя у Бога нет ничего случайного) оказали самое непосредственное влияние на формирование моей личности, как и на формирование моего призвания.

Об условиях жизни российских немцев при так называемой «комендатуре» хорошо рассказал наш Владыка, а когда после смерти Сталина в 1953 г. ссыльные получили относительную свободу (исключительно в пределах Сибири, Казахстана и Средней Азии), мои родители выбрали для местожительства теплый Таджикистан. Слишком уж намерзлись и наголодались они в Новосибирске, где им, еще детям (13-14 лет) приходилось жить в землянках, работать в неотапливаемых цехах завода при 30-градусном морозе, поднимать тяжести, довольствоваться краюхой хлеба в день и обходиться без зимних вещей.
Мой путь веры был несколько сложнее, чем у тех моих собратьев, кто родился и жил в Караганде. Религиозная жизнь многочисленной душанбинской немецкой общины восстанавливалась медленнее. Здесь долгое время не было постоянных священников. Иногда появлялся священник, но всегда проездом, ночью, чтобы тут же уехать. По правде говоря, его не так-то просто было застать. Разумеется, были запрещены все религиозные собрания, но верующие католики собирались на кладбищах, под предлогом посещения могил друзей и родственников. Здесь они вместе пели религиозные гимны, литании, молились Розарий. Посещение кладбищенских молитвенных собраний вместе с мамой – это одно из первых воспоминаний моего детства. Эти собрания были весьма многочисленны – не менее 1000 человек каждое воскресенье, и было очень много детей. Конечно, мы молились и дома в семейном кругу. Признаюсь честно, что эта религиозная жизнь особого восторга у меня тогда не вызывала. Я по возможности старался увильнуть от молитвы, и мне явно не хватало катехизации. Молились католики очень много, иногда несколько семей собирались у кого-то дома для совместной молитвы, но мало кто что мог объяснить. Когда я достиг подросткового возраста, у меня накопилось немало вопросов относительно религии, а ответить на них было некому.

Наконец, в Душанбе появился первый священник. Я думаю, о нем необходимо вспомнить особым образом: он имел отношение к очень многим приходам и в Средней Азии, и здесь, в Сибири. Это был о. Иосиф Свидницкий – «живая легенда» советских времен. Шел 1977 г. – время глубокого брежневского застоя, когда наказывали за любое проявление религиозности. И вот, пошел слух, что приехал священник из Украины, купил дом на окраине города, и в этот дом можно теперь собираться на молитву. Я впервые появился в том доме в 13 лет – критический подростковый возраст. Первое впечатление было не самым радужным: маленькое помещение битком набитое бабушками в черных платках, за спинами которых священника не удавалось разглядеть даже мне – очень высокому парню, запах ладана, свечей… Разумеется, я и понятия не имел, что такое Месса, зачем вообще нужен священник. Однако моей маме, хотя и с трудом, удалось убедить меня, что в церковь ходить нужно. Вскоре я познакомился лично с о. Иосифом. Он очень стремился привлечь в церковь детей, молодежь, хотя стоило ему это весьма дорого, как морально, так и материально: его постоянно вызывали к уполномоченному, он то и дело платил какие-то штрафы, а церковь раз за разом навещали подозрительные личности, очевидно, из «органов».

О. Иосиф преподал мне условное Крещение (в младенчестве я был крещен некой бабушкой), затем – Первую исповедь, Первое Причастие. И я стал прислуживать на Мессе, причем не только по воскресеньям. Вообще нас – детей-министрантов – было около 40 человек, да и сама община была немаленькой: в воскресенье насчитывалось свыше 800 человек, приступающих к Причастию. Очень нас сплотило общее дело – строительство храма. Старенький крошечный дом был снесен, и на его месте исключительно силами самих же прихожан был воздвигнут довольно-таки приличный храм с хорами по всему периметру.
Каковы были мои ощущения тех лет? С одной стороны, было просто здорово! У нас был свой круг молодежи, мы постоянно что-то предпринимали, изобретали, проявляли активность… Мне было очень интересно и весело. С другой стороны, однако, я не могу сказать, что мое обращение ко Христу тогда было по-настоящему глубоким. Это, наверное, касается и многих моих сверстников. Кое-кто из них, выехав позднее в Германию, отошел от Церкви. Может быть они не нашли в немецкой Католической Церкви того ощущения единой семьи, какое было у нас в Душанбе? Не нашли той взаимопомощи и поддержки, какая была в католической диаспоре российских немцев? Наверное, и их личная вера не была вполне зрелой. Религиозное воспитание в детские и юношеские годы не избавляет от необходимости сделать личный выбор, лично услышать призыв Христа: «Следуй за мною». Я впервые услышал этот, обращенный лично ко мне призыв, когда служил в армии.

В армию я был призван в 1983 г. Тот, кто имеет представление о Советской армии, хорошо поймет мое состояние: первый год моей службы я молился непрерывно, я молился больше, чем за всю мою предыдущую жизнь вместе взятую. У меня почти не было возможности оставаться одному, тем не менее, я молился каждую минуту, каждое мгновенье, мысленно вставая на колени и проливая слезы. Зато второй год службы поначалу казался очень легким: я пользовался почти неограниченным доверием командира роты, уважением товарищей… И тут разразилась гроза: в Новосибирске был арестован бывший настоятель нашего прихода о. Иосиф Свидницкий, в его записной книжке был найден адрес моих родителей, КГБ нагрянул к ним с обыском. Перерыто было буквально всё, но сыщики так и не увидели лежащую на столе книжку о явлениях Богородицы в Фатиме, за которую тогда давали тюремный срок. Это было настоящее чудо! Но зато была обнаружена благодарность командования моей воинской части, присланная моим родителям. И пошла в мою часть депеша из органов госбезопасности. До сих пор помню, как с меня срывали сержантские лычки, как комбат кричал на меня перед строем: «я тебе покажу: не убий…». В итоге, мои последние 6 месяцев службы в армии оказались едва ли не тяжелее, чем первые. Но именно в это время у меня впервые появилась и оформилась мысль о духовном призвании. Увольняясь из армии, я уже знал, что буду делать: я хотел целиком посвятить себя Господу. Вначале я думал о призвании монаха-францисканца, но затем – с помощью моего настоятеля – пришел к выводу, что Бог хочет видеть меня просто епархиальным священником.

О конкретных возможностях реализации моего намерения я тогда почти ничего не знал, но, вероятно, Сам Господь направлял мои шаги. После долгого путешествия по Литве я оказался в Риге, где, как я слышал, была семинария с преподаванием на русском языке. Ее адрес мне удалось раздобыть. Инспектор семинарии, о. Янис Пуятс (ныне – архиепископ, глава Рижской митрополии) даже испугался, увидев меня, прибывшего из долгих странствий, немытого и небритого. Между тем, шел 1985 г., и о каких-то свободах тогда и не помышляли. Существовала квота: из одного прихода в семинарию мог поступить один кандидат раз в 10 лет. Из моего прихода в Душанбе до меня в семинарию никто не поступал, так что формальных поводов отказать мне не было. Но мое решение дорого обошлось моей семье: всех домашних вызывали в «органы», допрашивали, угрожали… С моим братом беседовали три следователя в течение шести часов, сменяя друг друга. Сам я в то лето 4 раза летал в Ригу и обратно (с деньгами мне помогал настоятель), чтобы избежать «бесед по душам» в КГБ. Еще одно испытание мне предстояло пройти в Риге, уже после зачисления в семинарию. Всех «новеньких» вызывали по одному к местному уполномоченному по делам религий и усиленно склоняли к «сотрудничеству». Но меня уполномоченный по каким-то причинам смог принять лишь в самом конце рабочего дня. К этому моменту он – пожилой человек – вероятно, решил «расслабиться», а потому слабо осознавал, что происходит. Мои бумаги он подписал не глядя.

Учась в семинарии, готовясь стать священником, я задумывался о своем будущем, о месте грядущего служения. Сначала я не сомневался, что это будет Средняя Азия или Казахстан. Затем один мой однокурсник и хороший друг (ныне он епископ на Украине) рассказал мне о Закарпатье: оказывается и там католики (этнические немцы, венгры, словаки) очень нуждаются в священниках. Я решил, что служение в Закарпатье – это и есть мое призвание и принялся усиленно изучать венгерский язык. В результате мне пришлось убедиться, насколько верна поговорка: «Если хочешь насмешить Бога, расскажи Ему о своих планах». Провидение Божие устроило всё совершенно иначе: я оказался в той самой «холодной и страшной» Сибири, откуда в свое время бежали мои родители, а конкретно – в Томске, причем сразу – в роли исполняющего обязанности настоятеля. Я так и не прошел обычную для молодых священников практику викария. Дело в том, что власти довольно неожиданно вернули томской католической общине здание храма, и никто не представлял, что делать дальше. В такой ситуации присутствие постоянного священника было просто необходимо. Только тогда мне, наконец, стал понятен Божий замысел обо мне. Оказывается, Господь, загодя и целенаправленно, готовил меня для служения в Сибири, хотя я об этом до поры, до времени не догадывался. Я от всего сердца благодарю тех людей, с которыми мне довелось встретиться на моем жизненном пути: тех, кто способствовал формированию моего священнического призвания и его осуществлению, тех мирян и сестер-монахинь, с помощью которых я – тогда неопытный священник – созидал свой первый в жизни приход, и, конечно же, моих собратьев в священническом служении, в разные годы вместе со мной трудившихся в Томском приходе: о. Ярослава Митжака, о. Георгия Пачусского, о. Казимира Юзьвика, о. Адама Романюка, о. Андрея Дуклевского. Каждая такая встреча становилась для меня новым утверждением в моем призвании. А потому я, прежде всего, хочу поблагодарить Того, Кто эти встречи устраивал, Того, кто указал мне путь и подарил призвание – моего Господа Иисуса Христа. На своем опыте могу сказать, что самая глубокая, самая сокровенная радость священника – это радость послушания Ему.